Домзак

– Она часто вспоминала старика. Иногда даже добром поминала. Говорила, может, один за всю жизнь и был у меня мужчина, которого любила. Это она про мистера-капиталистера, твоего деда. Сорок секунд уже прошло - пора еще по одной.

Они выпили.

Виктор обладал неброской внешностью: крепыш, с татуировкой на левом плече в виде скрещенных мечей, разве что сросшиеся на переносье брови хоть как-то выделяли его из толпы таких же, как он, окружавших - в Москве их Байрон встречал часто - новых русских, в народе этих выкормленных стероидами и анаболиками битюгов называли "быками".

Байрон молча выложил на стол конверт с купчей. Виктор неторопливо перелистал бумаги, кивнул.

– Я всегда знал, что он не обманет. Еще по одной?

– Мать беспокоится, что ты сегодня не вышел на работу.

– Дела.
– Виктор налил в стаканы водки.
– Будь.

Выпив, он закурил и уставился на Байрона.

– Майя Михайловна говорила, что ты в Афгане воевал. И даже Героя схлопотал.

– Было.

– А в Чечне что? Я ж там и действительную отбыл и по контракту отбабахал.

– А что в Чечне?
– Байрон закурил, бросив пачку "Мальборо" на стол. - Я же следователь военной прокуратуры. Нас ни местные не любили, ни свои. То есть ненавидели.

– Было за что.

– Ну да, кому нужен чужой присмотр за такими, как ты. Где служил-то? Кого не спрашиваешь, все говорят: в спецназе, в ГРУ и тэ пэ.

– В спецназе. Без дураков. Можешь запросить в военкомате.

– Да я верю.

– А чему же не веришь?

– Меня обвиняют в убийстве деда.

– Ого, - без выражения сказал Виктор.
– Додумались.

– Ты уволиться решил, что ли?

– Вроде того. Оружие сдам - пусть не беспокоятся. Да и на что мне их Макаров? Пукалка. Но ты ж не за этим приехал?

– Ты был у матери в ночь убийства? Без протокола, Вить...

– В протоколе записано, что не был.
– Виктор усмехнулся.
– А может, ты меня выслушаешь, полковник?

– Подполковник.

– Договорились. Так вот выслушай, брат. Не обижайся на "брата" - так все друг дружку зовут, кто через Чечню прошел... А я хочу тебе рассказать о своем родном брате Мише. Михаиле. Знаешь, кем он для меня был? Богом. Я хоть и верующий человек и понимаю, что грех так про земных людей говорить, но Миша был настоящим богом для меня. Отца-то не было. А был брат. Он мне ширинку застегивал. Понимаешь? Стирал, убирал за мной, учил ботинки чистить, на коньках кататься, всему учил. На закорках катал. Однажды я - это весной было - поехал на коньках и влетел в полынью. А? В полынью. Ближе к весне дело было. Я в полном обмундировании ушел под лед, перепугался, дыхания никакого, руками в лед уперся, и вдруг чья-то рука меня из соседней полыньи вытаскивает за шкирку. Мишка! Отнес меня на руках домой, обтер, дал чаю горячего и спать уложил. Тогда я впервые смерть глаза в глаза увидал. А он меня - спас. Выдернул с того света. Рассчитал все - и из соседней полыньи вытащил. Так что пусть не говорят, что он пьяница был забубенный! И ты не смей говорить!

Байрон кивнул.

– Когда он из армии вернулся, пошел на фабрику. А она вскоре развалилась. Мишка попивать стал, не так чтобы очень, но - каждый день. Не дрался.
– Виктор покивал.
– Это он к тому времени, когда на Оливии женился, стал руки в ход пускать. А когда я вернулся из Чечни, тут вдруг и случай: Миша погиб. Утонул.
– Он подался к Байрону.
– Я же через многое прошел, потому и не поверил, что брат по своей воле отправился на тот свет. Он смерти боялся. Боялся.

– Ты Оливию винишь?

– Нет, - сразу ответил Виктор.
– Ее - нет. Но и в смерть случайную - не поверил. Это ж до чего надо дойти, чтобы самому съехать на инвалидной коляске в ледоход!

– Не кричи.
– Байрон выпил.
– Ну и водку здесь делают гадкую!

– Здесь все делают гадкое!

– закричал в голос Виктор.
– Всю жизнь!
– Он тоже закурил. Морщины на его лбу разгладились.
– Знаешь, полковник, я сразу не поверил. И сразу подумал: кому выгодно? Правильно?

– Оливии?

– Нет. Не ей. Я решил выждать и посмотреть хорошенько, кто из этого выгоду извлечет. Тут как раз старик меня шофером к твоей мамаше определил... удобное место...

– Стоп.
– Байрон поднял руку.
– Ни слова о матери.

– Ни слова.
– Виктор выпил водки.
– Я разве твою мать в чем виню? Нет, брат, ни в чем. Но когда Оливия стала жить с Татой-старшим, я начал кое-что соображать.

– Значит, Тата?

– Но Оливия-то не ему принадлежала! Она ж - Тавлинская! Есть хозяин. Будешь? Как хочешь.
– Он плеснул себе водки в стакан.
– Водка-то, обрати внимание, называется "Тавлинской".
– Выпил.
– Оливия, повторяю, принадлежала Тавлинскому. Старику. Я ж помню, как он радовался, что обвел вокруг пальца Тату и завладел его акциями. При мне было. Разговор, в смысле. И я помню, как Обезьян психовал в казино... помню! Дружки мне говорили, что теперь Татины люди старика замочат. Да и чего трудного? Сигнализация не работает, старик спит во флигеле...

– Откуда ты знаешь про сигнализацию?

– Ты не топырься, братан, потому что мне сто раз поручали эту сигнализацию наладить. Я, конечно, на все руки мастер, но не до такой же степени... А через забор перебраться - тьфу!

– Значит, Обезьян?

Виктор с насмешкой посмотрел на Байрона.

– Следователь - он и есть следователь. Тем более военный.

– Я давно не следователь. И давно не военный. У меня, Вить, странное подозрение... что ты убил старика... ты не обижайся. Но почему бы и нет?

– А!
– Виктор откинулся на спинку стула.
– Понимаю. Но ничего тебе определенного сейчас не скажу. Хотя и считаю, что старик Тавлинский был виноват в смерти Мишиной. Ви-но-ват! Из этого, однако, ничего не следует. Мало ли что я считаю... Ты вот чего прихрамываешь?

– Миной ступню оторвало. В Чечне.

– Мина! Понимаешь? Мина, а не Бог с его присными правит всем этим сраным миром! И не на кого оглянуться... Раньше я хоть на Мишку оглядывался... А теперь - не на кого. Делай, что хочешь. Вот я и буду делать, что хочу. Валар.*

– Я даже не спрашиваю - что.

– У меня своя информация, Байрон. Я, лорд, сперва сам во всем разберусь, а уж потом пусть кто угодно разбирается: все равно будет правдой то, что я сделаю!

– Ты деда убил?

– Иди ты к едреной фене, Тавлинский!
– Виктор налил в стаканы.
– За дом спасибо старику. Кстати, ведь отчество у меня - Андреевич! А? Вдруг он и вправду мне родной отец? Как же я на родного отца - да с топором?

– А у меня - Григорьевич!
– со злостью ответил Байрон.
– Это еще ничего не значит. Но если я буду твердо уверен в том, что ты деда убил...

– Ну и что? Убьешь? А на кой хер мне эта жизнь, ты подумал? И твоя, кстати, жизнь, на кой она тебе ляд сдалась? Мы сданы в утиль, братан. Делай, что хочешь. Живи, как знаешь. Россия такая. Хотя... какой еще ей быть сейчас? Я Россию не виню. Слишком она велика, чтоб на нее оглядываться.
– Он поднял стакан.
– На посошок? Давай. Сегодня же мать отправлю в новый дом, слово даю. А у меня еще кой-какие дела остались... Пошли! Ну чего ты застрял? Фокус покажу. Фокус-покус.

Байрон присел на колченогий табурет, брошенный переселенцами, и молча наблюдал за Звонаревым, который пристраивал две пустые бутылки в стенной нише.