Домзак

– Любовь...
– Она тихонечко рассмеялась.
– Любовь - это мир превыше всякого ума. И вашего в том числе.

– Это буддизм.

– Какой вы, однако, глупый! Апостолов читайте... Павла - особенно... хотя бы читайте... Они были такими же людьми, как мы. Только они на пределе душевных и иногда физических сил размышляли о непостижимом. И верили в Бога. А вы ведь в Бога не верите, правда?

– Спасибо за сигарету.
– Он протянул ей окурок.
– Однако в таком виде мой обрубок в протез не влезет...

– Я вам палочку дам, чтоб опираться. А протез не забудьте, к утру наденете как миленький. Опухоль спадет, это я вам гарантирую. Но только это.

Со двора донесся шум машины.

– Это Оливия. Она ваш автомобиль домой отогнала, все равно вам сейчас за руль нельзя. А пока она и будет вашим водителем. Ну Бог с вами.
– Женщина перекрестила его.
– Дедушку вашего завтра ведь хоронят?

– Да. Спасибо вам.
– Натянув джинсы, он полез в задний карман за бумажником.

– Ничего этого не надо.
– Она улыбнулась.
– А то меня еще за медпрактику без лицензии привлекут. Идите к Оливии. Палочку, Байрон Григорьевич! Палочку не забудьте!

Все же всунув с трудом обрубок ноги в незастегнутый протез и опираясь на палочку, Байрон кое-как добрел на машины.

– Долго я проспал?

– Уж вечер близится.
– Оливия явно нервничала, но старалась держать себя в руках.
– Поехали к моим: отцу захотелось с тобой повидаться.

– А что дома?

– Майя Михайловна всем подряд устраивает головомойку, - нехотя ответила Оливия.
– Завтра похороны, а тут, видишь ли, не прибрано, это не готово, то валяется... Бесится. Больше всех почему-то Диане досталось: ревет до сих пор. Ей-то за что?

– Был бы человек, а вина найдется.

Машина свернула с проселка на асфальтированную улицу, обсаженную бурыми тополями, и вскоре остановилась у двухэтажного дома, высившегося на белом кирпичном цоколе. Выше по улице тянулись одинаковые дома под черепичными крышами, над которыми - вдали - виднелись краснокирпичные строения ликеро-водочного завода. Даже отсюда была отчетливо различима паутина колючей проволоки поверх глухого стального забора цвета хаки.

От калитки к невысокому крыльцу вела аккуратно вымощенная тесаным камнем дорожка, по бокам которой тянулись кусты подстриженного шиповника. Крыльцо с перилами и деревянный этаж дома были выкрашены голубой краской, а крышу - с обоих концов конька - украшали цветастые петухи. Да и все вокруг было чистым, ухоженным. "Так и просится на гравюру конца какого-нибудь семнадцатого века, - подумал вдруг Байрон. - Наверное, именно эта аккуратность и поразила юного царя Петра в Немецкой слободе".

Они вошли без стука. В прихожей Байрон нечаянно прижался к бедру Оливии, снимавшей туфли, она с силой, но мягко отстранила его. Прошептала:

– Ты здесь только моего женишка не разыгрывай. Не обижайся, ладно?

– Штрафную!
– нараспев прокричал дядя Ваня, появляясь из комнаты с подносиком в руках.
– До дна, племянничек, чтоб зла не оставлять!

Байрон молча и не кривясь выпил. Обнял дядю.

– Ты извини: от меня микстурой пахнет... только что от Любови Дмитриевны...

– Святая женщина!
– прошептал дядя.
– Но батюшка - не одобряет! Молчу! Молчу! Она к нему бродяжкой пришла, и так сошлось, что прибыла она как раз в тот день, когда отец Михаил жену и дочку отпевал. Любовь Дмитриевна в толпе верующих стояла, а потом вдруг - в обморок. А очнулась - и не захотелось ей больше бродяжничать. Знак! То знак был свыше!

Он подтолкнул племянника в спину.

Из-за стола, уставленного тарелками с закусками, бутылками и рюмками, поднялся худощавый священник со связанными в хвост на затылке волосами.

Байрон не знал, принято ли здороваться с попами за руку, и поэтому поклонился издали. Батюшка ответил таким же неглубоким поклоном.

Вошла жена дяди Вани, Лиза, тоже поклонилась Байрону. Освободила место за столом, выставила чистые тарелки и, опять зачем-то поклонившись, исчезла за дверью.

– А мы тут с отцом Михаилом о страдании рассуждаем, - продолжая разговор, дядя Ваня налил всем в рюмки.
– Я утверждаю, что пострадавший за близкого своего - например, за отца или брата - уже если и не святой, то мученик. А еще про канонизацию царской семьи...
– Он поймал вилкой гриб, проглотил.
– Я говорю, если уж на то пошло-поехало, тогда надо всех погибших канонизировать - и белых, и красных, да и тех, которые бессудно и бесследно на Колыме пропали...

Священник смущенно улыбнулся в редкие усы.

– Со здоровьицем!

– Об этом много в газетах писали, - сказал Байрон, подцепив вилкой кусок хорошей ветчины и отправляя его в рот: после Любашиного снадобья пробудился аппетит.
– Пописали - и забыли. Иконка в церквях появилась новая... А знаете, батюшка, - он чуть склонился к отцу Михаилу, словно желая сказать тому что-то по секрету, - а ведь будут люди молиться царю-мученику. Будут. Только не потому, что он мученик, а из-за малолетнего сына Алеши, погибшего вместе с родителями. Младенец ведь... Молиться будут отцу, а вспоминать - малыша, которого большевики убили.

– В вашем мнении есть какой-то резон, - сказал священник.
– Но только вот такусенький... частичный...

– Ты ради этого Байрона звал?
– с холодком в голосе поинтересовалась Оливия.

"Интересно, - подумал Байрон, - считает она его настоящим своим отцом или нет?"

– Из-за этого?
– удивился дядя Ваня.
– А чем этот разговор хуже других? Хотя, конечно, с места в карьер - негоже. Твой тост, племянник!

– Спасибо.
– Байрон обвел взглядом присутствующих.
– Только у меня не тост даже, а как бы предуведомление...

– Преамбула!
– воскликнул дядя.
– Какой же тост без преамбулы?

– Вам, батюшка, мой дед, наверное, рассказывал о том происшествии сорок первого года... которое в Домзаке случилось однажды ночью...

Священник кивнул.

– Вообразите: мне приснился сон.
– Байрон выпил.
– Можно я у вас тут подымлю?

Оливия придвинула пепельницу.

– Как будто я начальник Домзака и получил приказ отпустить заключенных, приговоренных к смерти. Выпустил. А прошло три или четыре часа, как вдруг они все вернулись. Бегом. Как в дом родной. Встал я в распахнутых воротах на ветру и не знаю, что дальше будет...

– Ну и?
– подался к нему дядя Ваня.

– Проснулся я.
– Байрон посмотрел на священника.
– Вы, наверное, Кафку читали? Так вот многие считают, что главного героя казнят ни за что. Просто так.

– А вы считаете как?
– спросил отец Михаил.

– Его прирезали, как собаку, в отместку за то, что свой личный закон он искал за пределами себя. В чужом Законе. Может, это и не я придумал, а вычитал где-нибудь... неважно! Почему они все вернулись? Ну я понимаю: война, вокруг солдаты, патрули, да и идти им, в общем, было некуда: родные вмиг бы выдали, такие были времена. Но ведь кто-то же мог и не вернуться? Лучше уж на воле погибнуть, чем по-телячьи покорно ждать расстрела. Ради чего? Ради еще одного теплого часа в вонючей камере? Ведь все на верную смерть вернулись...