Домзак

– Но-но!

Снова подошла Нила.

– Евсей Евгеньевич, вас к телефону.

– Кто?
– Кирцер достал из кармана мобильник.

– Дежурный. Говорит, срочно.

– Прошу прощения.
– Он вылез из-за стола и направился к коридору, ведущему из зала в кухню.

– Ты припер Звонарева к стенке?
– спросила Диана.

– Сейчас я в этом уже не уверен. И с каждой минутой... никакой там железной цепи, понимаешь, не было... И что-то я вдобавок упустил. Или не понял. Или не учел, не знаю.

– Пусть сами разбираются...

Кирцер из коридора делал знаки Байрону.

– Извини.
– Байрон поднялся.
– Сейчас вернусь.

– А я пока трусики переодену, - хихикнула Диана.
– И проверю, как там себя Герцог чувствует. Сегодня я хозяйка. Ты понимаешь?

– Меня тоже очень интересует его самочувствие.

Он с трудом улыбнулся ей.

Байрон чувствовал тяжесть во всем теле и при этом - усталость и пустоту в груди.

– Только что в камере обнаружили тело Звонарева, - вполголоса сообщил Кирцер.
– Он перепилил себе горло куском ножовочного полотна.

– Перепилил?

– Может, с собой пронес, может, в камере отыскал.
– Кирцер выругался. Ты представляешь? Двенадцатисантиметровым куском ножовочного полотна перепилить себе горло! А потом лег на койку лицом вниз. Дежурный велел ему чаю дать на сон грядущий, вот и обнаружилось. Дай закурить!
– Пыхнул дымом.
– Слава Богу, дал признательные показания, все честь по чести, с росписью и датой. Во всем, гад, сознался. Я поехал. Извинись за меня перед матерью.

– Можно через кухню выйти, Евсей Евгеньевич, - предложил Байрон. - Где ваша фуражка?

– В машине.
– Он поднес к уху мобильник.
– Лиховцев, к воротам, живо! Через кухню?

Байрон проводил его к черному входу и вернулся в зал.

– Что-то случилось?
– спросила Майя Михайловна.
– Кирцер даже не попрощался.

– Просил извинить: срочные дела.

– А. И вы тоже?

Мэр развел руками.

Байрон остановился за спиной Оливии и, выждав мгновения, когда Герман Лудинг отвлечется на разговор с соседкой слева, вполголоса произнес:

– Мне нужен укол. Тот самый.

– Придется подождать.
– Оливия взглянула на него снизу вверх.
– Тебе неплохо бы сейчас прилечь: на тебе лица нет.

– Его на мне давно нет.

"Мы отдохнем!"

Байрон не раздеваясь лег поверх одеяла и закурил.

Мысль, которая тревожила его, казалась дикой, абсурдной, потому что ни в какую логическую схему не укладывалась, но эта мысль не отвязывалась: в той цепи - Обезьян - Таты - Тавлинский - дед оказывался лишним. Понятны убийства Татищевых-старших и их отпрыска, которые были заказчиками убийства Звонарева-старшего. Но остальное-то, то есть дед и вся история с Оливией, непосредственного отношения к убийству не имело. Может, он переоценил Виктора? Дед усложнял комбинацию, превращая ее в какую-то шахматно-философскую партию. Звонарев-младший ни разу не обмолвился о том, что Таты сговорились с дедом ради освобождения Оливии. Более того, подумал Байрон, этот ход старика Тавлинского был для них неожиданностью. Недаром же они так лютовали, узнав, что их любимый Тата в благодарность за услуги Оливии завещал ей солидный кусок своего пакета акций. А только это и было целью деда. Только ради этого он и использовал Оливию. И, если судить по характеру отношений Татищевых-младших и Тавлинского-старшего, вряд ли они были готовы за чашкой чая обсуждать варианты ликвидации Миши Звонарева. Конечно, дед мог шепнуть своему старинному приятелю Тате, что Оливия связана, а уж тот и сам сделал бы выводы, то есть приказал бы детям решить проблему. Но так ли уж она была связана, чтобы еженедельно не уделять ночь-другую старому Тате? Кто бы мог ей помешать? Ведь оставалась же она - и довольно часто - ночевать у Тавлинских, боясь вспышек Мишиного буйства. Значит, и дед мог не считать эту формальную связь Оливии с Мишей серьезным препятствием. Во всяком случае, не настолько серьезным, чтобы "заказывать" человека. Как-то не вязался образ деда-"заказчика" с тем, который составил для себя Байрон. Он, конечно, типичная жаба новейшего русского национал-капитализма, но и человек из другой эпохи. Да вдобавок за ним была сила - власть, милиция и все такое. Он обманывал, блудил, унижал, вилял, но, что бы он ни вытворял, все это не выходило за рамки образа человека, с молоком впитавшего сталинскую этику - пусть искореженную - службиста, дисциплинированного и внешне законопослушного. Он был интриган в самом широком смысле слова. Интриган, а не убийца. Он убивал хитро составленными договорами, душил кредитами и векселями. Вот почему его так измучил Домзак. Точнее, та октябрьская ночь сорок первого года. Не будь той ночи, он бы внукам разве что анекдоты о проделках зеков рассказывал, да и то - вряд ли. Служба как служба. И вдруг в одну ночь служба становится кошмаром наяву, который, преображаясь, преследует его десятилетиями. Байрон не мог поклясться, что дед во всем этом деле с Мишей Звонаревым чист, яко агнец, но у него угасла уверенность в собственной правоте, которая поддерживала его в разговоре с Виктором Звонаревым. А он признался в смерти Тавлинского-старшего и перепилил себе горло ножовкой...

Байрон застонал.

Рывком сел на кровати, налил из кувшина самогонки и выпил.

Перепилил горло ножовкой.

Значит, деда убил не Виктор.

Он схватил мобильник, набрал номер.

– Аршавир, привет!

– Наконец-то! Мы уж с Артемом заждались, командир. Как дела?

– Свободен и могу уезжать. Просто нужно покончить кой с какими формальностями. Наследство, то да се... Слушай, ты же специалист. Объясни мне, что такое угольные брикеты в руках плохого человека. Много угольных брикетов.

– Марг.*

– Понятно. А детали?

Он уже спал, когда в комнату вошла Оливия. Она была в черном платье, туфлях на высоких каблуках и со шприцем в руках.

– А! Ты уже баиньки!
– Она откинула край одеяла.
– Но голенький значит, ждал сестру милосердную. Погоди-ка...

Положив шприц на тумбочку, она стала раздеваться, швыряя вещи куда попало.

От нее пахло вином и духами.

– Сейчас, миленький, сейчас...
– Разнагишавшись, сделала укол и бросила шприц в корзину для мусора.
– Когда я к тебе шла, за мной Дианка шпионила. А я ей - язык показала!

Она рассмеялась.

Байрон облегченно вздохнул: лекарство начинало действовать.

Оливия залезла под одеяло с другой стороны, погладила его теплой ладонью по животу. Поцеловала в плечо.

– Как хорошо от тебя лошадью пахнет!

– Можно мне выпить?
– Байрон опустил ноги на пол, налил полстакана Нилиного зелья и с наслаждением выцедил.
– Приятно, черт возьми, когда ветер за окном вот так шумит. Еще бы кошку под руку...

– Мур-р, - изобразила кошку Оливия.
– Только под руку?

Дверь бесшумно распахнулась. В дверном проеме стояла босая Диана с включенным фонариком, свет которого ослепил Байрона.

– Как там Герцог?
– Он прикрыл лицо рукой и отклонился, пытаясь разглядеть то, что Диана держала в другой руке.

– Сдох.

– Опять она!

Оливия привстала и тотчас повалилась набок, сраженная пулей.

Диана ойкнула и присела.

– Байрон, я не хотела... я к тебе... а она...

– Закрой дверь!
– приказал он.

Прыгая на одной ноге, он обогнул кровать, склонился над женщиной.

– В висок. Наповал.

– Я просто хотела напугать, честное слово... Что же делать-то, Господи?

Держась за спинку кровати, он подковылял к ней, взял пистолет.

– Иди к себе, оденься и жди меня. Я мигом.

Она встала. Только сейчас Байрон разглядел, что на ней были черные трусики и лифчик, а на руках - черные перчатки.

– Оденься и жди. Тебя никто не видел?

– Нет.

– Да иди же! На рукоятке мои отпечатки останутся.

– Но я...

– Марш отсюда!

Спустя несколько минут он без стука вошел в комнату Дианы. Она уже была в джинсах и свитере, завязывала шнурки на ботинках. Черные перчатки. Он порыскал взглядом по комнате. Нету.

– Пошли.

Быстро шагая, они спустились черной лестницей во двор. Байрон открыл ворота.

– Отвезешь меня к мосту и сразу же - сразу же!
– вернешься домой. Если спросят, где была... Да заводи ж ты машину! Скажешь: Байрон просил отвезти в ночной клуб...

– Здесь только казино Татино.

– Значит, в казино. Ну вперед! Береги чужую жизнь - спасешь свою.