Домзак

Байрон закурил другую сигарету.

– Все возвращается на круги своя, - со вздохом проговорил он.
– Вы работаете по одной версии, которая выглядит более или менее убедительной, хотя и неглубокой. Не обижайтесь. Вы уже допросили Звонарева?

– Конечно, - сказал Кирцер.
– Он во всем сознался. То есть в убийстве братьев Татищевых. От смерти покойного Андрея Григорьевича открещивается, как черт от ладана.

– Тогда у меня вопрос.
– Байрон встал, обдернул пиджак.
– Какого черта подозреваемый в тот же день, когда совершилось убийство, демонстративно не является на работу и не отвечает на телефонные звонки? Утром он отвез Майю Михайловну на службу, оставил машину у конторы - и как сквозь землю. С оружием. Он парень не из робких...

– Да знаем: запросили его дело из военкомата, - сказал Кирцер.
– Орден за Чечню, отличные характеристики...

– Он служил в армейском спецназе. Сначала на действительной, потом по контракту. Не случайный, значит, он был человек в спецназе. А там проходят и специальную психологическую подготовку. И вот такой человек убивает старика и сразу дает деру, прячется, сам себя выдавая головой... Он же понимал, что в Шатове ему долго прятаться не удастся, кто-нибудь увидит, сболтнет - и возьмут его тепленького. Сделав дело, он лег на дно. Осмотрелся, обдумал все, с кем-то - не знаю с кем - повстречался, разжился информацией...

– Только затем, чтобы прийти на кладбище и на глазах у сотен людей убить братьев Татищевых?
– Прокурор пожал плечами.
– Слава Богу, что братья эти не знали еще о смерти племянника...

– Обезьяна, - уточнил Байрон.
– А кто убил Обезьяна, не оставив никаких следов? А главное - заманив этого осторожнейшего парня в гиблое место? И за что он убил его? А Татищевых-старших? И, если уж на то пошло, моего деда? Мотив? Патологический убийца? Маньяк? Человек, чья психика искалечена войной в Чечне, решил продолжить игру из спортивного интереса? И он вовсе не Робин Гуд, расправляющийся с самыми богатыми людьми Шатова. Цели-то выбраны одна к одной, и я ни за что не поверю, что между ними нет никакой связи. Вот об этом я и хотел с ним поговорить.
– Он налил себе полстакана водки, махом выпил.
– А мать мою опозорить - для этого, уж извините, большого ума не надо. Она и сама...

Кирцер положил руку ему на плечо.

– Ладно, сынок. Но ты-то хоть знаешь, в чем тут все дело? Или только догадываешься?

– Можно я отвечу вам после встречи с ним?

– Его мы обыскали, ничего не нашли. Сидит в отдельной камере.

– Официально прошу обыскать и меня. А то в случае чего все на меня свалите.

– В случае чего?
– подскочил прокурор.

Байрон посмотрел на него в упор.

– Видал я таких парней, как Звонарев. Похоже, он дошел до точки. То есть задание выполнил и может возвращаться. А возвращаться некуда. Я не шучу: он все мосты за собой и впереди сжег.

– Впереди его ждет тюрьма, - угрюмо сказал прокурор.
– Может, пожизненная.

– А вы не задумывались, почему этот лихой спецназовец не смылся с кладбища, хотя в той толпе и суматохе мог это сделать запросто? Их же этому учили. Но не смылся - сдался. Да еще, кажется, посмеивался. Это-то и странно.

В сопровождении милиционера с кобурой на толстой ляжке, насвистывавшего "чижика-пыжика", Байрон поднялся на второй этаж, в торце которого зеленела свежей краской металлическая дверь. За нею оказалась решетчатая.

– К тебе на свиданку, Звонарев!
– крикнул милиционер, запирая за Байроном решетчатую дверь.

– А, палач пришел!
– приветствовал Звонарев посетителя.
– Я уж боялся, что мамаша припрется. Садись, герой.

Камеру ремонтировали, видать, недавно: едко пахло свежей краской, которой не покрыли только рукомойник, унитаз да оконную решетку.

Байрон закурил, придвинул пачку сигарет и зажигалку Виктору.

– Устроил ты сегодня цирк на кладбище!

– Ты об этом пришел поговорить? Так я и протокол уже подписал.

– Не все подписал!
– сердито возразил Байрон.
– И я к тебе без протокола пришел. Кончай паясничать, кури и слушай, а потом будешь вопросы задавать. Или не задавать.

– Он глубоко затянулся, выпустил дым клубами под потолок.
– В ту ночь ты ночевал у матери. Именно ты отключил сигнализацию, а когда убил деда, включил. После чего наскоро принял душ и вернулся наверх. Во всяком случае, если дойдет до настоящего дела, найдутся два свидетеля, которые подтвердят мои слова.

– И насчет убийства деда? Одно дело - видеть меня той ночью в доме, совсем другое - свидетельствовать об убийстве. Ты следователь - лучше меня эту разницу понимаешь.

Байрон по-прежнему смотрел в потолок, гадая, что это за черная точка прилипла к краске. Скорее всего муха.

– Но, если все знаешь, зачем пришел? Пиши докладную, пусть проверяют, доказывают...

– Ничего я писать не буду. Не затем пришел.
– Он наконец опустил голову и посмотрел на Виктора в упор.
– Если что захочешь добавить к своим показаниям, твое дело. Но у меня сложилось впечатление, что тебе наплевать и на следствие, и на суд, и на свою жизнь. Я встречал таких ребят в жизни и на допросах: если они чего решили, то задачу выполняют до конца. Ты свою задачу выполнил. А докладывать некому - ни командиров, ни Бога. И база сгорела, на которую надо бы возвращаться. Ты поставил на себе крест. Иначе ты не сдался бы просто так на кладбище, а исчез - ищи ветра в поле.

Виктор молча курил.

– Вообрази такую фантастику: тебя сейчас взяли бы да выпустили. И что? Пошел бы с матерью картошку копать? Или за баранку вернулся бы? Зеки о воле мечтают с первого дня, а ты не зек. Поэтому и о воле не мечтаешь. Для тебя все кончилось.
– Байрон прикурил новую сигарету от окурка. - Сколько в Шатове бывших чеченцев? Ну которые в Чечне воевали?

– Не знаю... с десяток наберется - тех, кого я знаю...

– И все служат - кто у Таты, кто у Тавлинских. Ну Тавлинские не в счет. Тебя интересовали те, которые крутились вокруг Таты да Обезьяна. Ты не мог поверить в случайность гибели брата, а если это не случайность, значит, есть исполнители и заказчики. Шатов - город маленький, здесь все тесно живут. Как в бане. И все знают друг дружку наперечет - не по имени, так в лицо. А уж бывших вояк просто магнитом каким-то друг к дружке тянет. Вот и ты потянулся к этим парням. Вспомнить былое, пивка попить... Ты меня останавливай, если заврусь.

– Так это и ишаку понятно!
– Виктор оживился.
– Есть тут такие ребята. Мы у Махмуда собирались... это кличка у него такая - Махмуд: больно на чеченца похож. В плену у них побывал, бежал, снова повоевал, а потом мать его получила письмо из госпиталя: забирайте, мол, сына. Потому что он стал никому не нужный инвалид. Урод: голова да туловище, а руки оборваны, ноги по колена... Когда у него собирались, я Махмуду к правой руке... к обрубку... скотчем стакан приматывал - не с ложечки ж его водкой поить. А так он сам... хоть и со скотчем... Вы бы, говорит, ребята, мне бы бабу какую скотчем к одному месту прилепили, а то мочи нет.
– Зло усмехнулся. - Ему еще двадцати пяти нету, парень видный, а какая девушка за него пойдет? Наипаршивейшая овца - и та не пойдет. Так знаешь, Байрон, как он наловчился дрочить? Чужими руками!

– Сестра или мать?

– Мать.

– Знаю я таких ребят... Но ведь от них-то ты - может, даже случайно - и узнал, что брата твоего послал на смерть Обезьян.

Виктор промолчал.

– Остальное для спецназовца - дело техники. Выяснил, куда Обезьян возит девок на случку, проследил, приставил пушку к виску. Но прежде спросил, кто этого дурака надоумил Мишу в реку столкнуть. Тот раскололся. Получился замкнутый круг: Тавлинский - братья Татищевы - Обезьян - старый Тата...

– Тата сам помер.