Дорасти до неба

— Во!

Саныч отодвинул от себя стакан и поднял вверх указательный палец.

— Правильно думаешь, в самый корень зришь. А требуется за это всего лишь… — он скривился, словно проглотил хрень в три раза кислее лимона, — тренировать пару-тройку десятков людей. По-полной тренировать.

Каратэ, что бы о нем не говорили, изначально заточено на максимальную боевую эффективность. Как, собственно, и любая другая система рукопашного боя. Каждый полностью проведенный прием либо убивает, либо необратимо калечит противника. Это сейчас принято на соревнованиях танцевать, лишь обозначая удары. А тренировка по-полной означала в понимании Саныча обучение именно изначальному, убийственно-жестокому варианту.

— Это… не очень хорошие люди? — рискнула я предположить.

— Это ты неверно выразилась — не очень хорошие. Полные отморозки!

— И что, — я начала понимать, в чем дело, — отказаться не выйдет?

— Просто так — не выйдет. Ты видела костюмы, которые сегодня у меня тут э-э-э… гостили?

— Видела. Как по мне, так чересчур они богатые.

— Вот именно, — помрачнел Саныч. — Такие люди не понимают слова "нет". В случае отказа они начинают давить. Сперва деньгами, потом — кулаками. А самых непонятливых и вовсе прикапывают под ближайшей елочкой. Или отправляют купаться, предварительно замуровав ноги в тазик с цементом. А в крайнем случае, могут и просто прострелить башку в родном подъезде или подколоть в темном переулке. Вот только мне это не светит. Я этим господам нужен, поэтому страдать будут те, кто рядом. В качестве инструмента давления на меня.

— Сан Саныч, а почему именно вы? Полно ведь хороших тренеров.

— Тренеров-то полно, — вздохнул тренер. — Вот только я… я по молодости да по дурости засветил некоторые свои умения и возможности. Вот теперь и расплачиваюсь. Не подходят этим уважаемым людям другие, им меня подавай.

— И что делать?

— Пока не знаю. Но в любом случае попробую побарахтаться.

— А если попробовать откупиться? Ну вот тем кинжалом?

— Ты что, — махнул рукой тренер, — этим шакалам только палец покажи, оттяпают руку по плечо.

И видя, что я не понимаю, пояснил:

— Если они увидят у тебя или у меня эту вещицу, то просто и незатейливо отнимут. Могут даже сперва сымитировать покупку, а потом пошлют следом бригаду, отберут деньги, а глупых бывших владельцев расколют до донышка, и они сами отдадут все, что у них еще осталось, после чего тихо помрут. Ну а для полиции все будет обставлено, например, как нападение наркоманов. И наркоманов этих неподалеку обнаружат, скончавшихся от передоза.

— И что, на них нет никакой управы?

— По закону — нет. А без закона — это сходу пожизненное. Если, конечно, жив останешься.

Саныч вздохнул, потом резко встряхнулся, отгоняя тяжелые мысли, и уже совсем другим, знакомым и привычным голосом спросил:

— Ну, рассказывай, что ты там такое притащила.

Я развернула лист с анатомией в разрезе и принялась объяснять. Тренер слушал внимательно, не перебивая, хотя пару раз ему — я видела — очень хотелось переспросить. Я закончила излагать, он поскреб подбородок, и проницательно спросил:

— И как, получилось сегодня попробовать?

Я честно призналась в своем фиаско.

— А что ты хотела? — хмыкнул тренер. — Такие методики годами разрабатывают, десятилетиями. Так что не переживай впустую. Ты схему точек и меридианов составила — это, считай, половина успеха. За это тебе мой большой поклон.

Он действительно выбрался из-за стола и шутовски поклонился.

— А теперь надо будет потихоньку, по шажку, нащупывать способы применения всего этого хозяйства.

— Угу, — огорченно вздохнула я, но моя показная скорбь осталась без внимания.

— Я так понимаю, ты мне эту картинку оставишь? — спросил Саныч, проворно сворачивая мое творчество в трубку.

Вопрос был, само собой, риторический. Судя по тому, как он вцепился в схему, отобрать ее сейчас не смогли бы и две бригады бандитов. Можно было даже не сомневаться: сейчас он прискачет домой и примется пробовать проявить эти точки и линии у себя. Хорошо, если перед этим поужинает, а может и так, натощак. Так что я пожала плечами и повернулась было к выходу, но Саныч меня остановил.

— Тебе действительно большое спасибо за это, — он махнул свернутой в трубку схемой. — Но имей в виду, что эти знания стоят не меньше того ножичка, а, может, и больше. По одной простой причине: кинжал один, а имея вот это, — он снова махнул бумагой, — можно сразу многих людей сделать гораздо сильнее обычного боевика. А теперь представь, что у тех вот пиджаков появится… ну хоть с полсотни бойцов, изучивших эту технику. Это же будет суперкозырь, их потом без танков и не победить. А, может, и танки не помогут — кто знает, на что способен человек, овладевший Ци. Так что уходя из дома… ты тайник сделала? Так вот: уходя из дома, убирай в тайник все материалы до последней бумажки. Договорились?

Я кивнула.

— Ну вот и хорошо. Ты когда в следующий раз придешь? Послезавтра? Вот тогда и поговорим насчет этих твоих художеств.

Послезавтра — это очень долго. По крайней мере, мне так казалось. Это же целых два дня ждать, получится у Саныча или нет. Он-то не был "там", он не чувствовал буквально изнутри, что и как должно действовать. А рассказ… поможет ли? Нет? Хочется знать, аж зудит. Вот я в таком нетерпячем состоянии до дома и пробежалась.

На лавочках под фонарем было пусто. Как-то даже непривычно: никто блатняк не поет, никто прохожих не задирает, никто тупых анекдотов не рассказывает и, соответственно, не ржет на весь двор. Я проскочила до своего подъезда и принялась копаться в сумке, отыскивая ключи. Нашла, отперла дверь подъезда, автоматически сделала шаг вперед и остановилась: в подъезде было темно, как у негра в… в общем, вы поняли. Не горела ни одна лампочка. Ни здесь, в тамбуре, ни на верхних площадках. В голове тут же пронеслись нехорошие подозрения. Рассказывали знакомцы, как действуют гопники. И ситуация подпадала под картинку один в один. Впереди, в темноте тамбура что-то шевельнулось и я скорее угадала, чем увидела смутный силуэт. В этот момент я почувствовала движение и сзади. Зажали!

Гадать, кто, зачем и почему именно меня, было не время. Спереди и сзади непонятно кто. А я стою прямо в дверном проеме, и поэтому ни вправо ни влево сместиться не могу. Засада, млин! Единственное, что мне оставалось — присесть. Я так и сделала. И практически в тот же момент мне макушку словно холодом обдало, несмотря, что я была в шапке. А за спиной у меня кто-то странно ухнул. Я же не стала дожидаться, пока со мной сделают что-нибудь противоестественное, и прямо так, из приседа, от души пробила руками двойку по тому месту, что оказалось передо мной. Теперь ухнул тот, кто стоял спереди. Ухнул и с каким-то странным сипением начал заваливаться набок, прижав руки к ударенному органу.

Я сунула руку в карман, достала телефон, подсветила. На крыльце, слегка придавленный дверью, лежал совершенно незнакомый мужик. Судя по наколкам, профессиональный сиделец. Наверное, кто другой рассказал бы сейчас всю его бандитско-воровскую биографию, а мне хватило самого факта: бандит. В ливере у мужика по самую рукоять был воткнут солидных размеров хлеборез. Пострадавший был явно в отключке — скорее всего, болевой шок.

Я глянула второго, все еще корчащегося в тамбуре. Ба-а, какие люди! Да это ведь Олежек собственной персоной! Не иначе, как отомстить желал за принудительную стоматологическую операцию. А кореша, видать, позвал подстраховать, чтобы я не сбежала. Ну вот, я не сбежала. Кому теперь легче? Я добавила нашему дворовому зеку по кумполу, милосердно погружая его в наркоз, и тихохонько взбежала на свой пятый этаж. Задержалась только на первой площадке. Там, в квартире, что выходит прямо на лестницу, живет одинокая бабка, главный осведомитель всех наших участковых. Я в дверь ей как следует позвонила — то есть, затрезвонила, как на пожар — и шмыгнула наверх.