Дороги товарищей
Шрифт:
— Фашист не поймет!
— Не все же они фашисты. У них партия фашистская, дурачащая народ. Там коммунистов было около двух миллионов.
— Они все преданы или убиты.
— Ну, не все! Настоящего коммуниста нельзя ни купить, ни убить. Ленин умер, но дело его живет. Киров убит, но память о нем живет. Коммунисты ушли в подполье и борются.
— Что-то не слышно.
— Какой ты скептик! — неодобрительно сказал Золотареву Ваня.
В это время Женя вскочила и крикнула: «Ребята, станцуем!», и Сторман прикрикнул на нее, назвав ее бабочкой-стрекозой. — Вот женщины! Им только одно — танцевать, а до остального
Сожалеющий, сокрушенный, но совсем не серьезный тон его голоса рассмешил товарищей, только Ваня Лаврентьев неодобрительно покачал головой.
— С каким пренебрежением ты, Вадим, относишься к девушкам! Словно ты у Юкова учился. Это недостойно комсомольца. Та же Людмила Лапчинская или вот Женя Румянцева… да они храбрее, отважнее многих из нас!
— Ну уж! Женщина никогда не может быть ни храбрее, ни отважнее мужчины.
— Да ты знаешь, что были такие женщины, имена которых вписаны золотом в историю! Ты знаешь о русской девушке Соне Перовской?
— Слыхал о Софье Перовской.
— Эта Соня Перовская, хрупкая, слабая женщина с сердцем, как у орлицы, боролась с царизмом. Она была членом террористической группы «Народная воля», и по ее знаку был убит царь! Она была повешена. Вот какая благородная жизнь и какая гордая смерть!
— Я бы умер, как Соня Перовская, — вдруг тихо сказал молчавший все это время Коля Шатило и с преданностью посмотрел своими девичьими глазами на Стормана.
— А мне, ребята, кажется, что я не умру, — сказал Вадим, отвечая другу ласковым взглядом. — Не могу я представить, чтобы я умер.
— Я тоже думаю, что я не умру просто так, — добавил Ваня. — Я не представляю себе тихую, бессильную смерть. Уж если придется умирать, то умирать в бою, как умирают бойцы. Умереть за свое Отечество не страшно — была бы любовь к Отечеству.
— А из-за любви можно умереть?
— Из-за любви к Отечеству? — переспросил Ваня.
— Нет, — смущенно объяснил Коля Шатило, — из-за Отечества — ясно. Из-за девушки?..
Раздался смех.
— Стреляются из-за любви буржуазные интеллигентики, — авторитетно заметил Ваня. — Впрочем, если девушка, которую ты любишь, — в опасности, умереть за нее не менее благородное дело.
— Да, нам еще придется увидеть всякое, — с легким вздохом сказал кто-то.
В это время раздался звонок, и Женя Румянцева, выскочив из круга подруг, выбежала в прихожую.
ЖЕНЬКА РУМЯНЦЕВА ДЕЛАЕТ ВЫПАД
Женя чувствовала, как горят ее щеки.
«Это Саша, Саша!»
Но за дверью, оправляя стесняющий его костюм в серую полоску, стоял Аркадий Юков.
Суконный костюм Аркадия Жене был не в новинку, а вот зефировую рубашку с галстуком и черные полуботинки Женя увидела на Аркадии впервые. Новый наряд делал Аркадия старше, мужественнее. Одна только кепка с поломанным козырьком была старой, прежней и как бы кричала:
«Полуботинки, галстук — все ерунда. Аркашка Юков — Это я!»
— Опаздываете, модник! — кинулась к Аркадию Женя и тотчас же взвизгнула: Юков крепко схватил ее за уши.
— А ну попляши, попляши, именинница! — шутливо нахмурился Аркадий, осторожно дергая ее то за правое, то за левое ухо.
— О-о-й, отпусти! — тихо просила Женя. — Милый Аркадий, отпусти! Да отпусти же, Соня ждет.
Пальцы Аркадия мгновенно
разжались.— Да ну-у! — изумился он. — А я ее битый час около дома караулил.
— Тоже еще! — презрительно сказала Женя, потирая уши. — Кавалер… проворонил Соню! Мы с ней вместе пришли…
— С ней? А Саша?
— Саши нет, — грустно прошептала Женя. — Я думала, что это он, а это ты. Может, он обиделся и совсем не придет?
— Приде-ет! Задержался просто…
— Идем, идем! — кричала Женя.
Аркадий замялся, подтягивая галстук.
— Ты хоть посмотри на меня… Как я выгляжу? Мать заставила надеть все это… Удавка настоящая, гром-труба!
— Выглядишь ты очень хорошо! Просто изумительно! Как испанский гранд.
— Разве? — не удержался от горделивой улыбки Аркадий.
— Привет, друзья! — немного смущенно воскликнул он, входя в комнату.
Сорвав с головы помятую кепку, он повертел ее в руках и, по привычке, сунул в карман.
— Аркадий! — кинулся к нему Костик. — Так долго!.. Ну, располагайся… Я рад… Может, и Саша подойдет.
— Обязательно подойдет. — Аркадий огляделся и, заметив Соню, направился к ней.
Лев Гречинский снова играл. Несколько пар кружились по комнате. Только Борис Щукин одиноко сидел в кресле…
— Боря, что ты насупился? Почему молчишь? Все веселятся, а ты выглядишь отшельником, — сказала Женя, усаживаясь на валик его кресла.
Борис поднял на нее доверчивые глаза и ответил:
— Я и в самом деле чувствую себя здесь отшельником. А если точнее выражаться, — карасем на сковородке. Слишком уж здесь все торжественно…
Он застенчиво улыбнулся.
— Да я и сама, образно выражаясь, не в своей тарелке, — призналась Женя. — Сколько ни бываю у Павловских — всегда так.
— Верно, — согласился Щукин. — У Сони Компаниец, ты бы сейчас носилась метеором…
— Обязательно!
К Жене подошел Костик.
— Саши все нет, а больше ждать нельзя, — сказал он, положив ей руку на плечо. — Это же становится неприличным.
Он старался говорить как можно тише.
— Не понимаю, почему ты обращаешься ко мне, — холодно ответила Женя.
— Я спрашиваю у тебя совета.
— Решай сам — ты хозяин!
— Я жду совета, — настаивал Костик.
— Мой совет: подождать…
— Так бы и говорила!
Павловский нахмурился.
— Костик! Женя! Присоединяйтесь же к нам! — крикнул Ваня Лаврентьев. — У нас предложение: не садиться за стол до тех пор, пока каждый из нас не скажет изречение одного из великих людей… Изречение, которое больше всего нравится… Как, согласны?
И Ваня, не дожидаясь согласия Костика и Жени, возвестил:
— Начинаем!
— Я! — бросив на Людмилу быстрый взгляд, выкрикнул Щукин.
Тридцать пар глаз устремились на Бориса, а он обвел товарищей взглядом, ставшим вдруг умелым, непреклонным, и заговорил, слегка заикаясь:
— Товарищи! Девушки! Все, кто сидит здесь и смотрит на меня! Я ни разу в жизни не произносил никаких тостов и никогда не выступал, как вы знаете. А теперь вот… Вот теперь я хочу сказать. Извините меня за мой смешной голос. Я хочу сказать вам всего четыре слова, которые стали законом нашей Советской державы. Я хочу сказать слова великого Максима Горького. Я говорю их: «Человек — это звучит гордо!»[51].