Дотянуться до моря

Вылезая из машины, я ощутил, что мне тяжело перекинуть ногу через порог. Глотнул прохладного, по-осеннему пахнущего прелой листвой воздуха, и меня ощутимо мотнуло, я даже схватился рукой за лопух бокового зеркала. Да, симптомы потери крови налицо — головокружение, учащенный пульс. Но это — ничего, сейчас главное — найти Дарью. Нетвердо хромая по осклизлой глинистой почве, я подошел к воротам. Никакого подобия звонка не было, и я заколотил кулаком прямо по оскаленной собачьей пасти. Настолько явственно вдруг показалось, что страшные челюсти сейчас сомкнутся на моем запястье и оттяпают кисть к хренам, что спина заходила ходуном. Но главное, что мой стук не произвел никакого эффекта. Окружающая темная, вязкая, какая-то жуткая тишина осталась полной и абсолютной, словно не было целого мира вокруг. Я прижался щекой к холодному воротному железу, уже начавшему покрываться паутинкой ночной сырости, закрыл глаза, и вдруг явно услышал хриплое ворчание, — за воротами кто-то был! Я снова что есть мочи заколотил по расхлябленной пасти.

— Эй, эй, хорош ломиться, ну! — раздался из-за ворот старческий голос. — Я слышу, иду, щас отворю.

И точно — через пару секунд в воротине прямо посреди собачьей пасти вдруг образовалось квадратное отверстие наподобие «кормушки» в двери тюремной камеры, случайно или намеренно так искусно обрисованное красочными линиями, что прежде было совершенно незаметным.

— Чего надо? — громче, но так же хрипло раздалось из кормушки. — Ты хто? Ежели так шляисси, я собак спущу.

И только сейчас, словно понимая, о чем идет речь, откуда-то сбоку раздалось очень впечатляющее низкое рычание.

— Мне к Татьяне, — неожиданно для себя самого сообразил с ответом я. — Мне адресок шепнули, сказали, спросить Татьяну. По делу я.

— Ишь, по делу! — заворчал обитатель заворотья. — Оно понятно, что по делу, без дела тута не ходют. Только вот кто тебе адресок шепнул, хотел бы я знать? Что-то меня никто про тебя не упреждал.

Я задумался. Очень похоже было, что дряхлый, судя по голосу, дед был далеко не просто «отвори-запри», а истым стражем ворот, мимо воли которого шансов проникнуть через них не было. И что отвечать на этот второй его вопрос, я не знал, а угадать не представлялось возможным. Оставалось продолжать говорить правду.

— Аббас, — сказал я, нагибаясь к кормушке. — Аббас дал мне адрес. Татьяна знает его.

Я заглянул в кормушку, но в проеме окошка ничего, кроме еще более густой, чем окружала меня, темноты, видно не было.

— Она, может, и знает, да я что-то такого не помню, — прямо из темноты напротив моих глаз раздался хриплый смешок. — Много тут зряшнего народу шатается, а у меня указание: без надежной рекомендации не пущать.

Внезапно закружилась голова, подломились колени. Чтобы не упасть, я обеими руками вцепился в острый край кормушки. Черт, старик, похоже, кремень. Денег ему посулить? Да нет, может оказаться только хуже, больно уж страж ворот принципиален. Ментов вызвать? Тоже нет, хватит мне на сегодня всех этих СОБРов-ОМОНов, да и Ещук, думаю, дообмывался уже до чертиков.

— Эк тебя корежит, милок! — сочувственно прохрипела пустота. — Что ж ты себя до предела довел-то? Вижу я, что к Таньке тебе надо, да только не могу пустить, инструхция у меня.

Слово «инструХция» перетряхнуло меня, как электрический разряд.

— Он давно тут был, один раз, — сказал я. — Может вы, дедушка, его забыли просто?

— Ишь, дедушка! — снова хмыкнула кормушка. — Кому дедушка, а кому дядька злой. На память-то я не жалуюсь. Какой он из себя, Аббас этот твой?

— Какой, какой? — переспросил, пытаясь собрать в кучку мысли в пульсирующей голове. — Маленький такой, на Чебурашку похож.

— Маленький? — переспросила кормушка. — Чебурашка? А как ты, говоришь, кличут его?

— Абик, — внезапно осенило меня. — Абиком его кличут. Зовут Аббасом, а кличут Абиком.

— Фу-ты, на те, наши в хате! — содержательно воскликнула кормушка. — Абика знаю, помню, ты бы сразу сказал. Не знал, что его по-чудно'му так зовут, Аббасом. Татарин, што ли? А с виду не похож. Только что ж он мне не звякнул-то насчет тебя?

Повисла пауза. Дрожали колени, я не чувствовал словно приклеившихся к железу кормушки пальцев. «Да черт бы тебя побрал!» — ругнулся я про себя, но это было последнее препятствие, и я не мог его не взять.

— Телефон он ваш потерял, дедушка, — широко улыбнулся кормушке я. — То есть, отработали у него педаль (мобильный телефон) на шопнике (задний карман), многие номера так и ушли. А за то, что не смог в ручник вам покашлять (позвонить по мобильному), велел он вам, дедушка, уважение проявить.

И я протянул в черный зев кормушки сложенную пополам по длине купюру в пятьсот евро.

Какое-то время купюра дрожала в моих пальцах перед пустотой кормушки, как перед порталом в другое измерение, словно управляющий порталом проверял, примеривался к предлагаемому дару. И только секунд через десять (за это время спринтер пробегает стометровку!) то ли под воздействием магической силы импортного дензнака, а может быть, от того, что последние слова я наитию проговорил на невесть откуда всплывшей в моей памяти вполне себе кучерявой фене, я почувствовал тянущее усилие и разжал пальцы. Купюра медленно исчезла в кормушке, словно ее поглотила, растворила в себе иная материя. И почти сразу откуда-то сверху и слева раздался какой-то механический и явно не дедов голос: «Входите»! Бесшумно отворилась вовнутрь калитка, точно так же, как и кормушка, совершенно незаметная на фоне рассобаченной створки ворот. Я еле смог поднять ногу, чтобы перешагнуть через высокий порог. За воротами оказалась небольшая площадка, за которой громоздились квадратно-кубические глыбы гаражей. Стояла такая же темень, как снаружи, только на гравелистой дорожке, ведущей вглубь застройки, клубились серебристые, словно подсвечиваемые изнутри, клочья тумана. Я оглянулся, желая поблагодарить привратника, но никого не увидел сзади — должно быть, дед, не желая быть увиденным, спрятался за створку калитки. И не успел я сообразить, что для этого габаритами ему надо было бы быть не толще щетки для подметания пола, как снова раздался тот же механический голос: «Прямо до конца и направо. Третий гараж слева, номер семьдесят два». Голос смолк, и воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как ползет туман по тропинке. Я шагнул на гравий, и его скрип под подошвой грянул пистолетным выстрелом. Если бы сердце и так не колотилось, как сумасшедшее, оно сейчас сорвалось бы в финишный спурт. Подволакивая плохо сгибающуюся ногу, я медленно двинулся по дорожке, по щиколотку утопая в тумане, отчего самому себе казался оторванным от земли, плывущим над нею. Метров через семьдесят, показавшимися мне километром, дорожка уперлась в распутье, и следуя указанию, я повернул направо. На наглухо закрытых воротах в боксы-гаражи белой краской были намалеваны номера. Шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят один. Ага, вот и номер семьдесят второй. И кроме нужной мне комбинации цифр еще одним этот гараж радикально отличался от всех остальных — калитка в гаражной створке, такая же, как та, через которую пять минут назад вошел я, была приоткрыта. Дорожка лежала как бы в низине, к гаражным воротам шел небольшой подъем, поэтому у порога ворот туман истончался, становясь почти прозрачным, и только поэтому в полуметре от стены гаража на фоне серого гравия я смог рассмотреть светлое пятно. Еще пару шагов, и стало ясно, что это мобильный телефон; еще шаг и, с трудом наклонившись, я взял влажный от тумана гаджет в руки. Я сразу узнал белый Самсунг с затейливым узором на задней крышке — это был телефон Дарьи. Я облегченно и очень, очень удовлетворенно выдохнул — я нашел ее, я решил эту практически нерешаемую задачу, за сегодняшний день — не первую. Я толкнул, открывая пошире, тяжелую дверь и вошел в гараж.

Если снаружи глаз еще хоть что-то различал, здесь тьма была такая, что смело можно было, как в поговорке, выколоть его к чертовой матери, все равно пользы от него не было никакой. Я достал айфон, вывел его из режима «стэндбай», и даже прищурился, таким ярким показался свет, испускаемый экраном мобильника. А потом от увиденного отпрянул назад, к двери, и инстинктивно выставил вперед свой импровизированный фонарик. Прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, на маленьком диванчике-канапе с тремя гнутыми ножками, невесть откуда взявшимся в заштатном останкинском гараже, лежала Дарья. Ее голова покоилась на отлогом подлокотнике. На бледном даже в белом свете мобильника лице двумя выпуклыми синяками выступали опущенные верхние веки, очерченные сверху полукружьями густых бровей, снизу подчеркнутые черной бахромой ресниц. Ее правая рука покоилась поперек груди, левая, с закатанным выше локтя рукавом рубашки, свободно лежала вдоль туловища. Поперек светлой ткани рубашки свившейся в кольцо змеей руку дважды перетягивала тонкая трубка жгута, на локтевом сгибе были отчетливо видна точка от укуса-укола. У средней ножки канапе, воткнувшись в дощатый пол, как диковинная ракета, устремленная к центу земли, торчал шприц с вдвинутым до упора поршнем. Ничего не выдавало в этом тонком теле признаков жизни — не трепетали веки, не вздымалась грудь в расстегнутом вороте рубашки. «Опоздал, — очень устало подумал я, и сам себя одернул: — А вдруг нет?» Я оттолкнулся мышцами спины от врезавшегося мне между лопатками металла и сделал шаг к телу. Дверь за моей спиной, видимо, соскочив с какого-то упора, с грохотом захлопнулась, но я не обратил на это внимания. Я подошел к дивану и, ощущая полное отсутствие сил, опустился на колени. Потрогал Дарьин лоб — она была холодна, как лед. Нужно было проверить пульс, но искать его на запястье я не умел даже у себя. Я протянул руку к Дарьиной шее, приложил палец к межключичной впадине, но ничего не почувствовал. Зато мне показалось, что… Я провел языком себе по тыльной стороне ладони и поднес влажное место к Дарьиным ноздрям. Через секунду влажная кожа на запястье похолодела — Дарья дышала, редко, слабо, но дышала. Словно огромная ноша упала с моих плеч, но, как ни странно, стало не легче, а тяжелее, даже на коленях стоять не было сил. Я опустился на центр тяжести, устроился на этой пятой точке поудобнее, ощущая затылком Дарьину руку, и ткнул на экране айфона зеленую телефонную трубку. 911 — с энтузиазмом провибрировали нажатые клавиши, но экран разочаровал: «Нет сети». Я матюкнулся — можно было догадаться, что внутри железного гаража нет связи, не зря же Дарья сообразила выбросить мобильник на улицу! С огромным трудом я встал, подошел к двери, толкнул. Дверь не открылась, и я толкнул сильнее, но с тем же результатом. Тогда я навалился на дверь всем телом, ожидая, что сейчас вывалюсь наружу, не смогу устоять на ногах и покачусь кубарем. Но с таким же успехом я мог толкать колонну Большого театра — дверь не открывалась. Я запаниковал. Потом велел себе успокоиться и включил на айфоне фонарик. Свет стал не в пример ярче, чем от экрана, и я принялся изучать ворота изнутри, заподозрив наличие какой-нибудь скрытой кнопки или рычага. Но пять минут тщательного осмотра металла наружной стены гаража не дали ничего — как открыть дверь, я не знал. Посмотрел на индикатор сети — ее не было. Принялся было колотить в дверь, надеясь, что грохот услышит дед на въезде, но на третьем ударе снова бессильно сполз на пол, точно зная, что первые два дед не услышал. Да и был ли он, этот дед, не померещился ли он мне? Понимая, что нахожусь на пороге состояния измененного сознания от потери крови, я уже не был уверен, что весь мой разговор с невидимым дедом был наяву. Да черт с ним, с дедом, надо было что-то делать. Может быть, выход есть из внутреннего помещения гаража, куда слева от канапе вел черный проход? Но сначала нужно попробовать остановить кровь. Жгута нет, но есть брючный ремень, долой его! Так, теперь накинуть петлю на ногу, выше раны, так, теперь затянуть, и все будет окей. Затянуть! Затянуть… Сил затянуть ремень не было. От усилия перед глазами все закрутилось, поплыло. Стоп, сейчас я потеряю сознание, и тогда все! Ладно, черт с ним, с жгутом. Я попытался встать на ноги, но безуспешно. Слава Богу, на четвереньках я передвигаться все еще мог.

Путь в несколько шагов занял у меня, наверное, минуты три. Проход, узкий настолько, что я цеплялся плечами, привел меня в гораздо большее, чем первое, помещение. В дальнем углу горел тусклый ночник, и это позволило мне осмотреться. Комната была обставлена разномастной, но очень приличной мебелью, на полу лежал толстый дорогой ковер. На стене висел большой плоский телевизор, в углу тихо урчал холодильник. У противоположной от входа стены стояла большая тахта, на которой угадывалась фигура лежащей на ней женщины. Я подполз поближе, получая странное наслаждение от ощущений мягкости ковра под ладонями. Женщина лежала в такой же позе, что и Дарья, только обе ее руки были скрещены на груди, а голова отвернута к стене. На треугольном стеклянном столике рядом с тахтой был разложен целый наркоманский набор — шприцы, жгуты, металлическая плошка, погасшая спиртовка, зажигалка. Венчала весь этот арсенал большая, по виду серебряная и дорогая шкатулка с откинутой остроугольной крышкой, полной белого порошка. Я протянул руку, и дотронулся до шеи женщины. Ничего не произошло, и я повернул ее голову к себе. Безвольно мотнувшись, голова упала на плечо. Я поневоле отпрянул от увиденного — страшные белки закатившихся под надбровные дуги глаз, вывалившийся из черных губ огромный язык с засохшей на нем пеной. Это, безусловно, была Ивина подруга Татьяна, но, не знай я, что нахожусь в ее логове, мне было бы тяжело поверить в это. Неудивительно — смерть не красит, потому, что женщина была мертва и, значит, помочь найти выход из ловушки не могла. Я усмехнулся про себя и начал путь назад, стараясь не ступать руками на собственный кровавый след на светлом ковре. В предбаннике я снова с трудом сел, привалившись спиной к канапе, на котором лежала Дарья. Достал айфон — сети не было, и фонарик светил гораздо тусклее — садилась батарея. Я подумал, что надо бы снова поискать секретный запор на двери в гараж, но понял, что вряд ли смогу снова встать даже на четвереньки. Странно — я понимал, что умираю, но почему-то не испытывал по этому поводу никакого беспокойства. Сознание было ясное, только какое-то густое, плавное, неторопливое. В нем размеренными взмахами крыльев летящих на юг журавлей плескалась мысль: «Ну, что же, так, значит, так. Все-таки я победил своих врагов и ухожу достойно, с гордо поднятой головой. На этой земле я оставляю после себя двоих потомков и, значит, жизнь прожита нельзя. Хотя, почему двоих? А Дарья? Она ведь беременна, беременна моим ребенком, третьим, сыном или дочерью — неважно! Да, но ведь Дарья здесь, у меня за спиной, и если я умру, она тоже умрет, и с ней умрет мой неродившийся ребенок! Нет, этого нельзя допустить, ведь я здесь для того, чтобы спасти ее. Но как я спасу ее, если я сам умираю? Господи, да ведь это элементарно — я умираю от потери крови, и меня спасти может только скорая помощь, до которой я по ряду обстоятельств не могу дозвониться, но с Дарьей ведь дело иное! Она умирает от того, что приняла наркотик, вероятно, героин, но ведь у меня в кармане есть средство от этого! Та колючая марка, которую она отдала мне на вокзале в Запорожье, марка с «горячим снегом»! Ты помнишь, ведь это не просто смесь кокаина и LSD, она обладает способностью вытаскивать после передоза героином. Так чего ж ты, блин, медлишь?! Невероятно длинным, каким-то жирафьим движением я вытянул из кармана лопатник, расстегнул, достал из потайного кармашка пакетик с маркой. Кошелек упал на пол, но я не обратил на это никакого внимания, весь сосредоточенный на том, чтобы в тусклом свете айфона расстегнуть зип-лок и достать марку. Но вот, наконец, она в моих дрожащих пальцах, осталось вложить ее Дарье в рот. Я уже начал с огромным усилием поворачиваться, как вдруг неожиданная мысль заставила меня изменить план. Не без труда я разорвал марку пополам, положил одну половинку себе под язык, и только потом, умудрившись-таки развернуться, открыл Дарье рот и вложил в него другую половинку. Снова сел, как сидел, не имея сил даже утереть катящийся градом со лба холодный пот. Скоро под языком ожидаемо защипало, занемела челюсть, шея, плечи, весь торс до пояса. Мне казалось, что я превращаюсь в каменную статую, что меня, как генерала Карбышева, поливают на морозе водой, и я становлюсь ледяной глыбой. Мои веки сковала трескучая корка льда, под его неумолимой тяжестью мои глаза закрылись, и я погрузился в огромный, неподъемный антарктический сон.

Я сидел, бессильно привалившись к мраморному столу в родовом склепе Капулетти, на котором покоилась Джульетта. Я — Ромео Монтекки, и я тоже умирал, раненный в поединке ее отцом, старым графом Капулетти. Нет, почему графом? Ведь я дрался с Тибальтом! Но почему же тогда я точно знаю, что отец Джульетты мертв, и что убил его я? Боже, что сказала бы она, если бы знала, что ее возлюбленный стал убийцей ее отца?! Да, мы любим друг друга, но как смогли бы мы быть счастливы, ведь это всегда было бы между нами? Наверное, хорошо, что я умираю, и ей не придется, разделяя со мною постель, сносить эту немыслимую боль. А каково ей было бы объяснять нашему ребенку, что по законам кровной мести он должен был бы отомстить за смерть своего деда, убив… собственного отца! А, впрочем, какое это имеет значение, ведь мы умрем оба…

— Как ты нашел меня? — раздался надо мной Дарьин голос. — Это потому, что я выбросила телефон наружу?

— Да, ты умница, — через силу ответил я. — Если бы не это, я не смог бы тебя найти. Как ты догадалась?

— Ну, если честно, не такая уж и умница, — скромно потупила взгляд Дарья. — Если б умница была, сама бы вышла. А мобильник я со злости приложила об стену, он попал на кнопку выхода, дверь и приоткрылась. Только я двигаться уже не могла, но хвостик сети сюда заполз, и я тебе набрала наудачу и выкинула его. Случайность.