Дожить до весны

На некоторое время она успокоилась, радикальные перемены действительно помогли. Но Гарик уже по описанию симптомов видел, что они не могли стать финальным решением. Судя по всему, Клара страдала от серьезного психического расстройства, которое с годами прогрессировало. Ей нужны были не яркие впечатления, а лекарства. Только вот само предложение обратиться к специалисту она воспринимала как оскорбление, она считала, что окружающие, начиная с Вадима, спят и видят, как бы запереть ее в психушку до конца дней.

Показателем ее растущей агрессии стали те оскорбления, которыми она щедро поливала мужа. Ее измены тоже можно было воспринимать как вызов, она ведь не просто меняла любовников – она сама делала все, чтобы о ее романах становилось известно окружающим. Она снова и снова напоминала Вадиму, что он – никто, это она вылепила его из грязи, если бы не она… и тому подобный бред разрушающегося сознания.

Но Вадим терпел. Не потому, что был лишен гордости – как раз наоборот. Он был достаточно уверен в себе, чтобы игнорировать мелкие – или не очень – пакости Клары. Вадим, надо сказать, тоже не жил в супружеской верности, у него давно была постоянная любовница, от которой он получал столь необходимое ему чувство полноценной семьи. При этом бросать Клару он не собирался, он считал это частью сделки: быть с ней, пока она сама его не бросит… или до ее смерти, смерти ведь даже по библейским клятвам положено разлучать супругов!

– Логично предположить, что ему захотелось бы приблизить момент разлуки, – не выдержал Гарик.

– Хотеть и сделать – разные вещи… Вот вы могли бы убить человека? Просто взять и убить? Все такие крутые на словах, все привыкли орать ерунду вроде «Да я тебя убью!» Но взять и лишить жизни… Он бы не смог.

– Но в итоге же смог.

– Когда не осталось иного выбора.

При всех своих нападках на мужа, детей Клара долгое время не трогала. Она не скрывала, что сына любит больше, чем дочь, она даже говорила об этом – изредка добавляя натужный смех, чтобы ее слова приняли за шутку. Но, разумеется, никто их за шутку не принимал. Лиза обижалась, плакала, потом смирилась, сообразив, что она все равно ничего не сможет исправить.

С годами отношение Клары к детям изменилось. Во-первых, ее любовь к сыну стала… странной. Слишком навязчивой, слишком контролирующей. Клару сложно было обвинить в чем-то конкретном, просто у окружающих возникало чувство: что-то тут не так. У всех, кроме Артема, он был уверен, что это просто материнское обожание.

А вот любовь к Лизе не просто сделалась меньше – исчезла окончательно. Клара все чаще проявляла к дочери неприкрытую агрессию, почти такую же, как к мужу. Сама Лиза рыдала в запертой спальне и не понимала, за что она так наказана. Гарик же подозревал, что стареющая и стремительно теряющая связь с реальностью Клара видела в Лизе не дочь, а соперницу, молодую женщину, у которой все впереди, которая «украла» ее жизнь. И не важно, что это не поддавалось никакой логике. В состоянии Клары логика значила не так уж много.

– Она начала встречать меня дома с ножом, – криво усмехнулась Лиза. – Якобы это она меня так воспитывает: смотри, что будет, если начнешь с мальчиками гулять или еще чего! Но у нее тогда были такие глаза… Она меня пугала. Артем смеялся и убеждал меня, что это просто шутка. Мы с папой просили ее не устраивать такое, но разве ж она бы нас послушала?

– Когда она напала? – тихо спросил Гарик.

– Когда я задержалась в школе на дискотеке. И ведь я предупреждала об этом! Просто не ее, а папу, с ней невозможно о таком говорить было… От нее я с двенадцати лет, вот как месячные начались, слышала о том, что теперь я только и мечтаю, что под мужика лечь и размножиться… Я даже заикаться начала, настолько ее боялась! Потом походила к психологу, и это прошло, но… это было скорее не исчезновение страха, а жалкая попытка посадить его на поводок. Нужно ли объяснять, что осталось от этого поводка, когда она реально набросилась на меня с ножом?

– Что именно она сделала?

– Скорее, попыталась сделать… Попыталась засунуть нож мне под юбку. Понятно, что не просто засунуть, а… Она орала что-то о том, что, если я уже обслужила с десяток дальнобойщиков, то нож этот даже не почувствую. Не спрашивайте, при чем тут вообще дальнобойщики. Я была не в том состоянии, чтобы уточнять.

Клара не просто запугивала дочь, она бросалась на Лизу с искренней яростью сумасшедшей. Рыдающая девочка-подросток не спаслась бы, не справилась просто. Ей повезло, что отец уже был дома, он выбежал на ее крики и сумел оттащить Клару.

Но с того дня покоя для Лизы больше не было. Не только потому, что Клара продолжила ей угрожать. Просто девочке казалось: она потеряла само право убеждать себя, что мама ее не обидит, это лишь слова. Не зря говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. А Лиза еще и столкнулась с таким ожиданием в месте, которому полагалось быть ее убежищем.

– Я попыталась сбежать… и поняла, что она меня не отпустит. Она ненавидела меня, но не отпускала. Не знаю, что она там себе удумала: что я сейчас сбегу, а потом вернусь за ней с армией повстанцев? Честно, не знаю. Но когда я захотела уехать в школу-пансионат, она запретила. Когда папа заговорил о том, чтобы я месяц-другой пожила в какой-нибудь европейской стране, просто ради опыта, она устроила истерику на тему того, что меня нельзя выпускать за ворота, обязательно вернусь брюхатая. Мне казалось, что мир становится меньше, что надежды нет вообще… И тогда случилось вот это.

Лиза продемонстрировала ему длинный шрам, пересекавший все ее предплечье – вертикальный шрам, действительно опасный. Время и даже парочка пластических операций подкорректировали его, однако окончательно убрать не смогли.

– Судя по тому, что на второй руке такого нет, вас успели остановить, – заметил Гарик.

– Да… папа. Не знаю, как он догадался. Наверно, заметил что-то на моем лице… Он наконец-то понял, насколько чудовищной стала ситуация. Или она, или я.

– И вот тогда началось все, о чем нам рассказали… Он начал готовиться, он тренировался. Возможно, он мог бы найти и более простой способ избавиться от нее, но ему казалось честнее рискнуть и своей жизнью.

– Да… Да, я тоже так думаю, хотя мы с ним никогда не обсуждали это. И он не предупреждал ни меня, ни Артема, что сделает это… Но, когда он все-таки сделал, мы оба поняли это, хотя истолковали по-разному.

Гарик по-прежнему не знал, планировала ли она раскрыть ему правду с самого начала, когда приглашала сюда. Вряд ли – хотя правда эта была не так уж опасна для Вадима Мельникова: всего лишь голословное обвинение. Но Лиза, теперь вынужденно подпиравшая голову руками, была просто не в состоянии врать. У нее только и осталось, что правда, она искренне верила, что правды этой будет достаточно.

В этом чувствовалась наивность, которую Лиза вряд ли позволила бы себе в иных обстоятельствах. Папа стал для нее героем, потому что убил ради нее. Ей казалось, что это абсолютное оправдание, которое заставит предполагаемых борцов за справедливость оставить его в покое.

Жаль только, что все не могло закончиться так просто – и вообще сводилось не к ним. Гарик подумывал о том, чтобы искать у Лизы поддержки, объяснить, как опасны Валерьевы, но быстро понял: если и делать это, то не сейчас. Она и так измотала себя долгой речью и воспоминаниями, которые приходилось вырывать откуда-то из глубины души, как терновые шипы.

– Вам лучше не оставаться сейчас одной, это слишком опасно, – заметил Гарик. – Давайте я отвезу вас в больницу.

– Ну какую больницу? Это всего лишь грипп!

Профайлер окинул ее полным сомнений взглядом.

– А кто-нибудь диагностировал это как грипп?

– Можно подумать, вы с каждым чихом бежите к врачу!

– Справедливо. А знаете, что еще справедливо? От гриппа умирают.

Лиза покосилась на него с осуждением, однако огрызаться не стала. Она и сама понимала, что не бывает «всего лишь гриппа». Ей уже тяжело – и еще пара дней наверняка пройдет именно так, прежде чем ей станет лучше. Вряд ли ей хотелось проводить время, когда трудно даже за лекарством сходить, в одиночестве.