Дракоморте
Шрифт:
Сверху на дракона смотрели умирающие предутренние звёзды.
Снаружи, из-за башенной стены, грянули звуки.
Жрецы не могли видеть, что там происходит, — разве что догадывались и досадовали, что происходит оно слишком быстро, раньше, чем рассчитывали.
Со всех сторон к храмовой башне тянулись старолесцы. Катились шарами шикши, размахивали торчащими из шаров плевательными трубками и дубинами. Среди шикшей мелькали люди в голубых мантиях. Их вела за собой женщина с рыжими короткими волосами, торчащими, словно птичьи перья. Рядом с ней трусили гигантские волки с человеческими глазами. В руках женщины не было пустого свёртка, спелёнутого на манер младенца. Последними поспешали полунники, сжимали в руках дубинки, короткие луки
В небе метались-кричали четыре волокуши-дозорных — волокуши не принимали ни одной из сторон и не могли остановить взбурливший хаос. Свет фонарей и факелов только ещё больше ослеплял их, зато котули в темноте видели очень хорошо, и стоило дозорным подлететь к башенной стене на расстояние броска камня — котули со стен тут же бросали в них камни. Этого добра во дворе было в изобилии, ещё вечером на стены притащили несколько корыт с булыжниками.
Высокая башенная стена и крепкие ворота — надёжная защита, прочный мирораздел. Пускай никакая стена и никакие ворота не могут держаться вечно — но Храму Солнца не нужна вечность.
На востоке нарождался новый рассвет. Особенный рассвет.
***
Источник совсем не похож на источник, и покажи его кто-нибудь Йерушу с самого начала — Йеруш бы просто прошёл мимо. Да, в начале этого пути он очень плохо понимал, как всё устроено в Старом Лесу, а теперь… не то чтобы разобрался в старолесском устройстве, но определённо стал смотреть на происходящее куда более пытливо. В большей степени ожидать, что каждый предмет может оказаться не тем, чем выглядит.
Впрочем, теперь-то он почти точно знал, куда шёл. Теперь он знал, что источник живой воды — вовсе не в сердце Перводракона.
Тропа, размеренно петляя, вела его в спуск небольшого кратера — сюда как будто грохнулось нечто увесистое, а потом ещё хорошенько поплясало в углублении, устраиваясь поудобней. В центре кратера лежал драконий череп размером с комнату заезжего дома в людских землях Чекуан. Длинная морда с торчащими кверху и книзу клыками, раскосые глазницы, внушительный гребень. Череп выбелен, вылизан до гладкости прошедшими столетиями, а может быть, ветрами. Йеруш не взялся бы сказать, настоящий этот череп, костяной или вытесанный из камня вроде доломита. Вполне возможно, что это безумие — всего лишь творение местных ушибленных скульпторов. А возможно, предание Старого Леса — не просто история выжившего, а точное отражение событий, которые случились в давно минувшие годы, и драконий череп — самый что ни на есть настоящий.
Кратер окружён лесом, но в нём самом ничего не растёт — только шагах в сорока от черепа корявым частоколом торчат кверху толстые стебли тростника, на который наколоты, словно мушки на булавки, три скелета: один человеческий и два эльфских. По виду очень старые, один вовсе наполовину рассыпавшийся. Подле драконьего черепа сидит, скрестив ноги, светловолосая женщина в длинной холщовой рубашке, подпоясанной чёрным кожаным ремнём. Она что-то переставляет на земле. Рядом с нею лежит короткий лук.
***
— Сила двоих соединится в одно!
Бас Юльдры заполняет двор, как гул колокола заполняет его чашу, и что-то сдвигается от слов верховного жреца, словно ожидало его, как команды, как позволения, как знака.
Под кроной плотоядного дерева вспухает медленный-медленный, пока ещё плохо различимый в темноте воздуховорот. Он зарождается как слабое шевеление мусора от дуновения ветра, осторожно и поначалу неуверенно втягивает в себя пыль и сухие листья, ветки и мелкие камушки. Смелеет. Горбится над землёй. Тянет новые листья, ветки и камушки. Основание вихря заостряется, клубится, бурится под землю, словно пробуя её на вкус, а потом вихрь ускоряется и его острый нос уже мощно, уверенно вгрызается в землю под плотоядным деревом.
Воздух медленно
наполняется гулом и жужжанием мух, хотя никаких мух рядом нет. Воздух рябит и подёргивается, как бывает при нестерпимой жаре.Откуда-то несётся хохот Юльдры. На спину дракону, прямо над лопатками, ложится-надавливает чья-то невидимая рука — пока что мягко, и как-то сразу становится ясно: именно пока что. Не дёргайся, дракон. Обжигающе-пульсирующей болью горят бока, взрезанные между рёбрами. Из потревоженных порезов сочится тёплая кровь, течёт на живот, но измученному телу холодно. Гудит голова, стягивает кожу в рассечённом виске и в проколах под ухом. Кистей рук дракон так и не чувствует. Порванные крылья разбросаны по земле бахромой.
И, хотя сил у Илидора почти нет, хотя истерзанное тело требует свернуться клубочком, забиться в темноту и выпасть от реальности, — это нахальное командное давление на спину прищемляет дракону заодно дух противоречия, и дракон дёргается, в неожиданном и яростном приливе сил подтягивает себя вперёд на локтях, выползает из-под давящей ладони. Она тут же прижимает сильнее, резко и грубо, так что у Илидора хрупает в спине — и сразу отпускает.
Предупредило. Оставило лишь едва заметное давление между лопатками, между разорванными крыльями.
Не дёргайся, дракон!
Изрезанные бока горят до онемения, рубашка под животом мокрая от крови, тело трясёт в ознобе. Кисти рук — онемевшее месиво голого мяса. Разорванные крылья полощутся у щеки. Но старолесский воздух наполняет лёгкие, прочищает голову, освежает мысли.
Хорошо, что волокуши унесли из Башни Найло. Он слишком непрочный для всего, что тут происходит сейчас, и дракон бы рехнулся бесповоротно, если б Йеруш стал выходить к нему тенью из розовой дымки.
Каша мусора под плотоядным деревом разрывает землю на глубину ладони или двух, понемногу ускоряется, заостряет воткнутый в землю нос, превращается в плотный вихрь и вытягивает оттуда, из-под земли, невыносимый сладко-тошный дух разложения и ещё чего-то едкого, удушливого, что до сих пор сдерживало разложение, сдерживало его всё это время, много-много лет. Новый гнусно-тошный запах мгновенно расползается по земле, ползёт по ней плотной, зелёно-слизкой пеленой, въедается в кожу, в нос, распирает горло тошнотой.
Нескольких жрецов вдруг толкают в спины другие жрецы, толкают дружно, сильно, решительно, словно дождавшись какой-то команды или единомоментно помешавшись. Жрецы, которых толкнули к плотоядному дереву, машут руками и хотят сделать шаг назад, хотя бы шаг назад, но плотный рябой воздуховорот вклеивает их в себя и уже не отпускает, медленно втягивает жрецов в ускоряющееся кружение ошмётков, всё ближе и ближе к плотоядному дереву. Движения жрецов делаются трудными и замедленными, словно во сне или под водой, словно сам воздух подле плотоядного дерева такой густой, что мешает двигаться и, наверное, дышать. Кто-то кашляет, кто-то качается, держась за горло, а плотная воронка мусорного воздуха подтягивает людей ближе и ближе к своему центру, к тому месту, где острие вихря буравится в землю с запахом разложения.
Жрецы, оставшиеся снаружи, просто стоят и смотрят на смердящий вихрь, на своих собратьев, и вид у них сумрачно-торжественный, на лицах смешивается выражение отвращения и мрачного удовлетворения.
— Сила двоих соединится в одно!
Дракона прижимает к земле с такой мощью, словно на него рухнула одна из башен замка Донкернас. Из груди выталкивает воздух, из желудка ничего не выдавливает только потому, что желудок пуст. Порванные крылья трепещут на земле беспомощными тряпками. Остро похрупывает в спине между лопатками и в шее, боль простреливает в правое ухо. Золотой дракон, с трудом дыша сквозь стиснутые зубы, пытается подняться над землёй, опираясь на локти, — кисти рук его не слушаются, их всё равно что нет, ну неужели так трудно запомнить, дракон: вместо кистей, пальцев, ладоней у тебя теперь онемевшее, бесчувственное окровавленное месиво!