Драйверы
Шрифт:
Австрийский доктор Зигмунд Фрейд, кроме своего горячо любимого либидо, живо интересовался сновидениями. Выспрашивал о них пациентов, фиксировал рассказы на бумаге, сам иной раз что-то по ночам наблюдал, а утром записывал, и в результате даже книгу о снах написал. Я читал — интересно, но тоже с определенным креном в половую сферу. Впрочем, у него без сексуальной подоплеки вообще ничего нет. Старенький был, а туда же. Заклинило, видно, башню у доктора на этом деле. Бывает.
Я не доктор, у меня проще — никакой мистики и секса, сплошной реализм и любовь… к чему? К Родине, что ли? Черт его знает — может, и так.
Вот в последнее время я часто вижу один и тот же сон — мне кажется, что я вижу Родину! Очень
Но я до конца не уверен, что это — Родина. Я даже во сне сомневаюсь — Родина это или нет? Я вообще не очень хорошо, вернее, даже очень плохо понимаю этот абстрактный термин, но все говорят — Родина, Родина… Вот я и решил, что вижу во сне Родину.
Снится мне какая-то деревня, или скорее, небольшой поселок, поскольку некоторые дома там барачного типа. Но есть и обычные русские избы. Дома заброшенные, серые и унылые, покосившиеся, с оторванными ставнями и выбитыми окнами. Посреди деревни на небольшом возвышении — полуразрушенная часовня, а может быть, и церквушка — отчасти каменная. Как-то раз церковь загорелась, и я бросился к ней, чтобы потушить пожар… Не помню — потушил или нет. Да, в принципе, и безразлично. Между домов в деревне — сосны… или дома между сосен. Но то, что это не кедры, не ели, а именно сосны — я знаю точно. Сосны не корабельные: невысокие и коренастые, с толстыми узловатыми ветвями. Земля под ними устлана бурым ковром опавшей хвои. Погода там постоянно серенькая какая-то, без солнца.
С юга подходит пыльная грунтовая дорога, по которой я на нашем полевом «ГАЗ-66» всегда в своем сне въезжаю в эту деревню. Я абсолютно точно знаю, что дорога подходит с юга. Вообще-то, чисто географически, я очень отчетливо представляю себе расположение объекта моего сна, но иногда по какой-то причине очень долго добираюсь до этой деревни. Все еду, еду…
Я знаю, что неподалеку, к востоку от деревни и вниз по склону, находится большой водоем, но не озеро, а река или канал. Однажды я шел по нему на катере типа «Малый охотник» — прямо из Ленинграда. Плесы, сужения, какие-то извилистые протоки с темной нечистой водой, на берегу — строения, заборы, кустарник. К северу от поселка, или деревни, в лесу — железнодорожная станция с высокой бетонной платформой. Рельсы ржавые, платформа обветшала, поездов не видно. А вокруг лес, лес, лес — с оврагами, вырубками, болотами, долинами рек и ручьев. По этому лесу я, иногда, иду каким-то бесцельным маршрутом, не зная ни своей программы, ни конечной точки, ни сроков возвращения… Людей я не вижу, их нет в моем сне. Хотя подразумевается, что где-то они все же есть, но я почему-то никогда никого не встречаю. И нет у меня никакого желания встречаться с ними, разговаривать, общаться. Я почему-то уверен, что эти люди в большинстве своем будут мне неинтересны.
Некоторые фрагменты этого сна я вижу отчетливо и, просыпаясь утром, вспоминаю их, как кадры фильма, другие возникают неясными туманными образами.
Сон не страшный и не радостный — скорее, какой-то обыденно-размеренный, без всяких эмоций. Но где-то в самом потаенном уголке души я знаю, что эта деревня или поселок, скорей всего, и есть — моя Родина. По крайней мере, мне она представляется именно вот в таком образе.
Ну, сон и сон: нормальное отражение реальной жизни, такой же скучной и унылой, с легкой ностальгией по прошлому.
Еще бывает — лечу во сне. Не летаю, а именно лечу. То есть, не подобно птице, а как раз наоборот — как булыжник. Лечу стремительно и знаю, чувствую, что сейчас будет страшный удар…
Но вот что интересно — ни единого разу я не видел в своих снах тех троих автоматчиков-азиатов. Ни живыми, ни мертвыми. Днем, бывает, подчас вспомню их, а ночью они меня пока не беспокоят. Может быть — позже…
Первую партию — пять тонн медного лома — «концессионеры» отправили машиной в Ленинград в начале июня. Через две недели — еще десять. А на День Флота капитан третьего ранга Семенов от своего питерского приятеля получил за металл несколько тысяч долларов. «Концессионеры»
возликовали и разделили деньги по-братски.С учетом того, что к тому времени все держались только на пайковом довольствии, на эти деньги они смогли даже семьи на Большую землю отправить на отдых.
Через полтора месяца — еще семь тонн, и еще несколько тысяч долларов. Немного меньше, чем рассчитывали, но… медь слегка «фонила». Не сильно, по флотским меркам вполне допустимо, только контрагенты цену из-за этого сразу снизили.
И еще бы ей не «фонить» — ведь не все лодки на соляре ходят, и реакторы не дровами топят — это даже дети знают. Но работали по-честному: с «Хиросимы», то есть с печально известной «К-19», ничего не брали и с других лодок, «зарекомендовавших» себя аналогично, ни куска меди не содрали. Там хоть и много металла было, но могло получиться себе дороже. Уж кто-кто, а они, моряки-подводники, очень хорошо знали, что такое радиация…
В общем, «концессионеров» охватил трудовой энтузиазм, пахали как черти, и не зря. За деньги пахали, за реальные американские деньги. К бывшим октябрьским праздникам «подбили бабки» и выяснили, что собрали в общей сложности, с учетом отправленного, уже около сорока тонн металла.
Электрические шины, медные болванки, бухты кабелей, трубы… Все, что можно было содрать со списанных лодок и кораблей, — содрали, переправили на берег и складировали в укромных местах подальше от базы. Там, в сопках, сто лет ищи — не сыщешь.
Понимая, что в случае прокола за такой бизнес по головке не погладят, а даже наоборот, соблюдая немыслимую осторожность — работали только свои, «семеновцы», как они теперь сами себя называли.
— Конспирация, конспирация и еще раз это — самое, — говорил кап-три Семенов. — Будем болтать — станем нищими и больными… А в штабе я кого надо «подмажу», договорюсь, чтобы не очень напрягались.
И договаривался, «подмазывал»…
Есть такие люди, которые нравятся всем и сразу. Открытый взгляд, белозубая располагающая улыбка, умение говорить и слушать, природная веселость и оптимизм… От таких людей идут флюиды доверия и доброты. Благодаря врожденному такту, они стараются никого не обижать — ни поступком, ни словом… К ним тянутся. И в большинстве своем — это действительно хорошие и приветливые люди без «двойного дна». Именно таким человеком и был капитан третьего ранга Семенов. Он нравился всем. Даже командиры и начальники высоких рангов, несмотря на лихое семеновское раздолбайство, благоволили к нему и часто прощали то, за что другого, какого-нибудь угрюмого и малосимпатичного офицера, с треском бы выгнали с флота, а то бы и под суд отдали.
Когда Семенов развернул свой медный бизнес, в штабе базы, разумеется, довольно скоро узнали об этом, но…. В штабе служили люди, обычные люди, о которых, как и об экипажах кораблей, страна, правительство, похоже, просто забыли. Иначе чем объяснить многомесячные задержки выплат денежного довольствия?
Вообще, сюжет с задержкой финансирования армии сходен с тем, как если бы «некто» завел для охраны жилища большую злобную собаку, а затем перестал бы ее кормить. Из этой ситуации может быть только два выхода: если собака очень хорошо выдрессирована и «задавлена» хозяином, то она просто-напросто сдохнет от голода; во втором случае, если у пса над преданностью хозяину возобладает инстинкт выживания, — он сожрет хозяина, его чад и домочадцев или… начнет красть мясо из холодильника. Если оно там есть, разумеется.
«Мясо» было… «Мяса» было очень много.
Знаток человеческих душ Семенов выбрал среди штабных нескольких, кто реально мог «закрыть тему», и взял их в долю. Приплачивал немного, но регулярно. Ему казалось, что таким образом он обезопасил свое предприятие и товарищей от властей предержащих.
Угадал. Обезопасил. Но… не от всех и не всех. Себя не уберег.
Бардак в стране, разумеется, присутствовал, однако за «добром» приглядывали. Пусть и не те, кому этим следовало заниматься по должности, но не менее пристально.