Древние славяне

Прямой переход буквы м в к или хна славянском языке отыскать трудно, хотя и находятся некоторые редкие примеры такого перехода в церковно–славянском языке; так употребляется в предложном падеже: злым и злых. Легче было бы доказать этот переход посредством изменения м в в, вв хи, наконец, х в к,хотя такая теория еще весьма неосновательна. В самом деле, губные буквы м, п, б, ви ф,часто заменяются одни другими, так, например, в иллирийском языке: mnogo i vnogo — tamnica i tavnica — Benetke, Vnetke i Mietke (Венеция) — Venetiani i Mieteani и пр. Подтверждением сего могли бы в мифологии служить явление польской богини ада — Воры,которая тождественна с Морой, Водану краинцев, как уверяет Гануш, называется Моран,и иллирийские богини Давораили Дамора.С другой стороны русские слова: вор — воровство и пр. могут легко иметь соотношение с богами сна, смерти и мрака наравне с словами бор — бурый и пр., носящими также на себе печать ночного, черного и тайного.

Если допустить возможность этого перехода мв в,то весьма нетрудно доказать связь букв х с б.Многие из славянских наречий любят соединять эти звуки. Малоросс заменяет ими чуждый ему выговор фи говорит хвабрика — хвартуна вместо фабрика — фортуна; этим объяснить можно явление буквы вв русском хворать — хворый, который корень сохранился у поляков в своей чистоте, — хорий.У иллирийцев переход в в х весьма часто встречается; так, напр., влаче, хлачеи также кляче,что объясняет производство русского слова кляча,дурная лошадь, от глагола влачить. Переход х в кподтверждается во всех славянских наречиях многочисленными примерами, о которых здесь излишне было бы говорить и к которым принадлежит и самое название бога Хорсаили Корса.Таким образом, богиня Мора,переходя в польскую Вору,сделалась со временем мужским богом Хвором, Хороми Кором; Маросже или Морсперешел постепенно в Ворса(не существует), Хворса, Хорсаи Корсаили Корша.Эти корни кори хорнаходятся не только во многих словах языка русского, как, напр., кара (Божия) — корить — укора — покорить — покорность — корысть — короста — корчить — хворать — хворый (по–польски хорый)— хоронить, похороны и пр.; но и в географических и исторических названиях славян, как Карпатские горы — Каренция, древний языческий храм в Рюгене — Корсунь (Херсонь) — Хорваты — Хорваты — Кроаты — Хорутане и пр. Вообще хрв— крв—хрб— крбкак и срби срвсуть основные корни славянского языка, из которых происходят как все вышеупомянутые названия, так и имена сербов—сорабов—сервов и споров; корень же сей ищет Шафарик в словах хребет, брег или брех и гора, что, впрочем, до нас не касается, хотя мы с этим и не совсем согласны.

Подобные примеры слов с корнями кори хорнаходим мы в иностранных мифах. Так, у скандинавов встречаем имена Караили Кари,бога ветров и холода, и сына его Хростаили Фроста(холода). Вообще же весь миф о Кариимеет, по–видимому, славянское начало. В греческой мифологии, кроме имени перевозчика Харона,напоминающего своим созвучием наше слово хоронить, встречаются также многие слова в языке с корнем кор,как, наприм., корос — дитя, каре — девица, и имена богов Корос— бог света, Корифаиос— название Юпитера в Аркадии, Коропаиос— Аполлон, Кориос— Афродита и Артемида, Кирос— имя Дионисия и Якха (Вакха) в Древней Греции. Кроме того, оракулы в Коропии и Корсии (в Беотии). По–персидски солнце называется коршид,hur–chur–shid или кор, корежот санскритского корня кри— творить, делать и кара— Творец, податель. По всем этим этимонам весьма трудно определить, имел ли какое–нибудь влияние греческий Коросна нашего Хорша?В нашем мифе Корсаили Хорша (Горхо— Корхо— Курхо— Хворш—Хореи пр.) есть еще с корнями кори хор— злые духи под названием Кароссовили Каруссов,которые встречаются всегда в соединении с Мароссамии Маруссами;кроме того, у далматов — Летницаили Хора,у вендов — боги Коревити Кродоили Крдо (Кордо);наконец еще у карпатских русняков — Корчунили Крачун.

Из этих филологических исследований мы, между прочим, видим, что Живаи Моренасуть коренные названия богинь, олицетворяющих у нас жизнь и смерть; но здесь жизнь не есть еще собственное понятие жизни вообще и относится к ней как частное к родовому понятию, соединяющему жизнь и смерть в одну идею жизненного начала. Эта идея, как сказали выше, имела у всех народов два одинаковых аллегорических олицетворения, выразившихся в земле, как символе плодородия, и женской груди, как символе кормления. Так, напр., египетская Изида, Диана Эфесская у греков и германская Гертаолицетворяли понятие земли, как матери природы под формою многогрудной женщины; точно в таком же понятии обоготворялась у поляков Дзидзилия,у нас и сербов Дидилияи Додола.Венды и полабцы обоготворяли Цицуили Цицерлу,которая, по своему имени, как будто намекает на понятие mater, mamella; но она нигде не удержала сего значения и является нам богинею покровительницы родов и грудных детей, почему и трудно определить, имела ли она когда–нибудь высокое значение, приписываемое ей Юнгманом и Ганушем. С другой стороны, богини земли, курляндская Земмаи польская Земина,как олицетворяющая землю в более частном значении ее материка, вероятно, также сюда не относятся; поэтому мы скажем об них при описании богов невидимой производительной силы минерального царства.

Несравненно лучше и до скорейших результатов достигли бы мы, если бы стали искать этого общего понятия о жизни в мужеской форме Живы,как Живбога— живого, Жилбога— жизни и Жизлбога,переделанного Машем в Числбога,хотя это лицо совершенно тождественно с понятием Живы;почему не без основания можно предположить, что Живабыло имя высшей богини жизни вообще, перешедшее в частное понятие начала жизненного развития. В этом разряде коллективных духов нашего мифа встречаем имя дев жизни, которое соответствует вполне понятию жизни вообще. Венелин приводит еще имя Живиц,называя их славянскими Парками. Вероятно, что Живицы—Дзиевицы—девицы было не что иное, как девы жизни всех прочих славян и что из них позднее развилась индивидуальность Живы,подобно личности Моры,которая, очевидно, произошла из коллектива существующих до нашего времени у всех славян поверий о злых Марах, Мурахили Морах(кикиморах), ниспавших со временем до степени домовых духов сна и ночного мрака. Имя Моры,как окончательный момент развития растительной жизни в плоде, является относительно самого растения в значении богини старости и временной смерти его; относительно же человека она является богинею осенних плодов, почему и переходит от злого значения богини смерти к значению доброй богини плодородия. То же самое двойственное значение получает она под именем Марцаны,как богиня смерти животных. В этом отношении она, доставляя человеку богатые плоды звероловства, уподобляется благодетельной Диане. Однако же Морена,как богиня осени и зимы, удержала свое первоначальное значение временной смерти природы, что ясно видно из уцелевших еще обычаев хоронить изображение Морыпри наступлении весны, олицетворяя в этой церемонии не только окончание зимних холодов, но и смерть прошедшего года.

Идея смерти у западных славян слилась с понятием страшной неизвестности о будущей жизни. Отсюда родились все чудовищные представления богов смерти, переделанные позднее христианскими хрониками и народным страхом в богов грозного ада, тождественных с понятием диавола. Так, у сербов Смрди Смертница, уболгар смерть носит имя Мерота,которое встречаем мы и у балтийских славян с привычным прибавлением слова вит— Меровитили Моревит;у сорабов существует до нашего времени, близ Гёрлица, гора смерти, на которой видны еще доныне остатки древнего кумира смерти; но кто был этот кумир — определить трудно. Немецкие ученые назвали его Флинцом;но это имя чисто германского происхождения от древнего немецкого слова. Flinzstein — кремень, сохранившегося в названии ружья — Flinte. Этот кумир представляют в виде скелета со львом на плечах и факелом в руках; но эти атрибуты, очевидно, приписаны ему изобретательным воображением мифологов XVII века, у которых мы в первый раз встречаем его имя и изображение. Подобное же представление скелета сохранилось также и в русских повериях о злом Кащее и сербском Ребренезе. Впрочем, трудно положительно различить богов смерти вообще от богов, олицетворяющих зимнюю природу, каковым была у славян Самаргла,которой кумир находился в Киеве.

Почти нет сомнения, что наши предки верили в будущую жизнь. Это ясно вытекает из их почтения к мертвым и языческого обычая поминать покойников в тризнах и радуницах, который, будучи освящен благодатным влиянием православия, глубоко укоренился в быту русского и сербского народа; тогда как, напротив, между западными славянами почти совершенно исчез. Трудно теперь при обычаях христианских поминок определить обычаи языческих тризн и радуниц; вероятно, состояли они из трапезы, как будто приготовленной для мертвых и за которою живые осушали свои слезы и стенания медом и водкою. Эти пиршества производились обыкновенно на могилах умерших, но нередко и в домах живых, приглашающих в этот день своих покойных праотцев к себе на хлеб и на соль.

Виелоны, тризны и радуницы суть племенные названия одного и того же коллективного понятия духов, хранителей усопших душ, в первой эпохе нашего мифа. Позднее овладела выражением этих собирательных понятий богиня Виелонаили Тризна,которая посему, как олицетворение смерти, стала почти тождественною с Морою.Странно, что в то время, как у нас языческие предания о смерти развились под влиянием православия в высокое почитание и частое поминовение в бозе почивших, эти предания на западе под влиянием католицизма перешли в совершенно противоположное понятие ада и вечного мучения. Это подтверждают самые боги западных славян, из которых одни, как Нийили Пий(в женской форме Ния, Нимва, Нинива, Пия)— Пик—Пекольник(тождественный с прусским Пиколлоот слова пекло — ад), являются у поляков и чехов богами ада, тождественными с греческим Плутоном; другие же, как Радамас, Родомысл,или Радамаргла [4] , Припекал (Прилегал)и Судицы(сербские Парки), являются грозными судьями ада, имея страшными исполнительницами своих приговоров Беду, Воруи Кугу(у Маша Куда)или Худину(Прозерпина), с которыми одинаковое значение, по словам Стредовского, имеют чешские фурии: Драчицыили Тассании тождественные с ними сербские Дражницыи Стражницы [5] .

4

Как имя, так и значение Раданасаочень сомнительны. Некоторые считают его за злого полевого и домового духа и смешивают его с Матохойили Махой(размах). Под именем Разамарглыпринадлежит он, по–видимому, к искажениям Симарглыи Зимарглы.Наконец, почитают его в имени Родомысла,как подавателя советов.

5

Между ретрскими кумирами находим мы славянского Сервера под именем Миты, так же как и изображение скандинавской богини ада Hela, но, вероятно, что оба эти понятия внесены только Машем в список славянских божеств.

Если теперь мы допустим, что славяне имели хотя темное сознание о будущей жизни, то нет сомнения, что понятие смерти, влекущей за собою награду или наказание, необходимо должно было принять двойственное значение добра и зла. Но из этого нельзя заключить, как думают некоторые мифологи, что все качественные названия богов зла, как, напр., Крвник— Злодий— Злебог— Худичьи пр., относились бы исключительно к богам смерти и вечного мучения. Наконец, принадлежат сюда еще, по приданному им мифологами значению зла и смерти, некоторые символические изображения животных, как., напр., лев и дракон — Чернитрау балтийских славян, у нас змеи и чудовища, известные из наших преданий и сказок.

Исторически доказано, что лев, признанный учеными за изображение Чернобога,перешел к славянам от знамен побеждавших их саксонцев. В самом деле, этот лев саксонских знамен, одним видом своим предвещая славянам угнетение и гибель, мог легко в их суеверном и напуганном воображении перейти в символ постыдной смерти или презренного рабства и побудить их таким образом к обоготворению этого знака грозной победы как могучего кумира, к которому они стали прибегать для отвращения от них несчастных следствий подпадения под чуждую власть. Точно такое же значение имел у балтийских славян и вендов дракон–чернитра, который, вероятно, подобно туровой голове, перешел из капища на воинские знамена редарян по примеру саксонского льва, что доказывается переходом этого дракона в гербы города Росток и многих древних семейств Мекленбурга.

Об русских змеях и чудовищах мы ничего положительного сказать не можем; но, по примеру гипотез об обоготворении предыдущих зверей и чудовищ, мы можем также предположить, что чудом морским олицетворяли древние славяне набеги норманнов, варяго–руссов, совершающиеся всегда посредством водных сообщений; тем более что древние корабли норманнов имели часто вид рыбы или какого–нибудь морского зверя. Это легко могло подействовать на воображение славян и заставить их обоготворять эту чудовищную форму норманнских кораблей, сохранившуюся для нас в песне: