Дровосек

В силу существовавших в посольстве условностей, Данила не мог поехать в аэропорт провожать ее. Это должен был сделать Пилюгин. Поэтому они прощались на рассвете, за несколько часов до отлета Светланы.

Казалось, Данила никогда не сможет оторваться от нее. Он мучил и мучил ее своей любовью, доставляя ей наслаждение и выматывая из нее последние силы. Он умел любить, и теперь Светлана знала, что это главный признак мужской личности. Тот, кто умеет любить, сможет и все остальное.

Потом она целовала его плечи и, смеясь, спрашивала:

– Ты ведь не забудешь меня, Данила, не забудешь?

Он не хотел отвечать шуткой. В голове его давно уже зародилась мысль, которую он хотел сказать ей, но из обычной своей сдержанности не спешил. Точно так же, как и у Светланы, у него происходил в душе переворот. Он знал, что в его судьбу вступает новая, по сути, вторая женщина. И ее появление будет иметь большие последствия.

– Я приеду в июле. Скорее всего, в отпуск, потому что, наверное, мне продлят командировку еще на год. Мы проведем его вместе, и я думаю, многое тогда определится. А пока я хочу тебе сказать, что буду каждый день разговаривать с тобой моим сердцем и говорить тебе самые нежные слова, какие только умею.

Светлана чувствовала себя наполненной счастьем, и будущее казалось ей легким и определенным.

Никто из них не мог знать, что грядущие события резко перечеркнут их планы. Отпуска у Булая не состоится, а на Родину он попадет совсем при других обстоятельствах.

Глава 14 1988 год. И все-таки мы разные

Грянул траурный марш. Над затихшими улицами Окоянова поплыли скорбные звуки прощания с еще одним его жителем. Толпа молчаливых людей потянулась за гробом, который несли на белых перевязях четыре молодых человека. Редкий июньский дождь покрапывал на лица людей, прибивал придорожную пыль.

Данила смотрел со стороны на эту процессию, и сердце его переполнялось горечью. Бедная одежка, бумажные венки, дешевый красный креп гроба, покосившиеся дома по обочинам разбитой дороги – все говорило об общей беде. Слышались сдержанные рыдания вдовы. Белая, как полотно, едва передвигала ноги мать покойного. Хоронили одноклассника Данилы, Женю Юшкова, добровольно ушедшего из жизни.

«Нет сил жить», – написал он в предсмертной записке. Нежданная смерть, необъяснимая кончина. Данила мог лишь догадываться, что Женя, когда-то воспитанный родителями-педагогами примерным советским мальчиком, испытал не одно крушение иллюзий за свою сорокалетнюю жизнь и не сумел найти средства против полученных травм. Та жизнь, в которой он привык чувствовать себя хорошо, умирала, а он искренне верил, что она настоящая.

Из поколения Булая было выбито уже немало его сверстников. Причины разные. Сначала Чехословакия, потом Афганистан. Были погибшие в автоавариях и от несчастных случаев. Кого-то загнала на тот свет водка. Но за все прежние годы было только одно самоубийство. В шестьдесят седьмом году Валера Земфиров выстрелил в себя, когда его молоденькая жена на последнем месяце беременности сбежала к своему первому мальчику, вернувшемуся из армии. Но это была любовь, не знающая пощады к открытым и преданным сердцам.

А теперь словно туча нависла над Окояновым. Самоубийства стали случаться все чаще и чаще.

– В чем же дело? – думал Булай. – Ведь мы живем не хуже, чем в послевоенные годы. Тогда почти голодали, порой ходили в опорках. Но настроение было другое, и дети рождались, и люди стремились к лучшему. А сейчас в сердцах что-то непонятное. От того и нечисть всякая на свет лезет. Отец рассказывал, на выселках трупы нашли с отсеченными головами. Мучили кого-то. Было ли такое в наших местах когда-нибудь вообще?

Данила находился на побывке у себя на родине. Он ни одного отпуска не пропускал, чтобы не приехать к своим старикам хотя бы на недельку. Здесь Булай погружался в забытую атмосферу детства. Все вокруг напоминало те блаженные годы, когда на душе жила только радость познания мира и существования в любящем окружении близких людей. Данила вынес из детских лет нежную любовь к родителям, которые отдавали все силы, чтобы вырастить своих детей достойными людьми. Он запомнил ту атмосферу широкого родства, которая сейчас уже стала забываться в России. Дяди и тети, двоюродные и троюродные родственники воспринимались как близкая родня. Он помнил, как на день рождения отца, в марте, смотрел в окно на приближавшуюся толпу гостей. Они шли, аккуратно ступая по грязному деревянному тротуару, держа в руках сумки с угощениями и патефон. Родные и близкие лица. Застолье всегда сопровождалось песнями, неведомыми ему, советскому мальчику. Песни, которые сохранились в памяти прежнего поколения.

Потом у Данилы стали зарождаться вопросы, которые до поры до времени просто жили в его душе, не требуя ответа. Он не понимал, почему на Пасху вся родня начинала мыть окна, убираться в домах, печь куличи и поздравлять друг друга возгласом «Христос воскрес». Больше того, он узнал от бабушки, что в детстве крещен, а крестной является его двоюродная сестра Галя, на пятнадцать лет старше его, активная комсомолка.

Молодому разуму Данилы были непонятны такие хитросплетения русской жизни. Из всего этого он выносил лишь одно заключение – не так все просто, как подается в учебниках обществоведения.

Чем больше он взрослел, тем больше трудностей у него появлялось в общении с отцом. Они нарастали постепенно и по-настоящему проявились только тогда, когда младший Булай стал разведчиком и приезжал домой уже человеком с оформившимся взглядом на мир. Может быть, трудности появились бы и раньше, но отец, проживший сложную жизнь, до поры до времени помалкивал и не заводил с сыном разговоров на политические темы. Он понимал, что может внести в голову Данилы ненужную смуту. Но настало время откровенных разговоров. Ему надо было высказать то, что наболело на душе, а кому еще он мог выложить все это, кроме сына?

Когда-то пятнадцатилетний Всеволод Булай уходил из дома в большую жизнь, и отец его, бывший правый эсер, напутствовал парнишку такими словами:

– Иди, Севушка, своей дорогой. Ни с кого пример не бери. И упаси тебя Бог в нашей стране в политику влезать. Берегись всяких партий. Поверь, не в постах счастье или должностях каких-нибудь. Лучше скромно свою жизнь проживи, но с миром в душе.

Всеволод любил и почитал отца, его науку помнил крепко, и ей всю жизнь следовал. Правда, в Бога он, как его отец, не поверил. Время было такое. Все поколение советских школьников тридцатых годов было безбожным.

Всеволод поступил в агрономический техникум и закончил его, так и не став комсомольцем. Как это могло повлиять на его карьеру, неизвестно, потому что началась война, и его направили в артиллерийское училище. Потом, на фронте, его много раз агитировали вступить в партию, но Булай всякий раз отказывался, ссылаясь на свою неподготовленность.

«Русские врага и без всяких партий колотили», – думал этот своенравный выходец из нижегородской глубинки. В результате он закончил войну в том же звании, что и начал, – лейтенантом, хотя грудь его украшал полный иконостас боевых орденов. То, что три с половиной фронтовых года он прошел лишь с легкими царапинами, ему было неудивительно. Ощущение невидимой защищенности его никогда не покидало. Было ли оно связано с тем, что за него и за его брата Анатолия денно и нощно молилась их матушка, он не знал. Но, так же как и Всеволод, Анатолий пришел с войны невредимым, имея за спиной службу во фронтовой разведке и побег из плена.