Друг

Гляжу на часы. На то, чтобы вспомнить время отсчета уходит несколько долгих секунд. Хорошо… Пятнадцать минут у нас есть.

– Слушай… – Чуть наклоняюсь к ней. – Сейчас вернусь, хорошо? Надо освободить нам путь.

Я поднимаюсь с пола, и она начинает всхлипывать, по всему подвалу разносится эхо, и мое сердце делает сальто. Тот тип наверху…

Бросаюсь к лестнице. Так… выключатель… Бенуа где-то здесь им щелкнул, когда включился свет. Где же, где же? Она все плачет, я стараюсь не думать об этом, но в голове звенят ее всхлипы, да еще и охранник уже идет по лестнице.

– Все в порядке, мсье?

Откашливаюсь. Дерьмовая идея, но куда уж хуже.

– Стой, где сказано, не слышишь, мы развлекаемся?

Остается молиться, что наши с Бенуа голоса достаточно похожи.

– Простите?

Кретин… вот же кретин! Но пальцы наконец-то находят выключатель; вырубаю свет и достаю из кармана рюкзака новый шприц. Снимаю колпачок, и, пока этот тип идет, зажмуриваюсь, а потом опять вглядываюсь в темноту – чтобы заставить глаза к ней привыкнуть.

По звуку шагов он совсем близко. Еще ступенек двадцать из пятидесяти. Спускается быстро, но я уже различаю очертания бочек и коробок на фоне стены.

– Мсье?.. Кто здесь?

Не шевелюсь. Слышу, как он останавливается. Вижу, как рука тянется к выключателю…

Игла крепкая, легко входит ему под лопатку даже через футболку. Тихо укладываю его на пол, в проходе – нет времени на уборку. Запихиваю шприц в борсетку и ищу рукой закрепленный на ремне фонарик. Его нет – забыл где-то возле девчушки. Снова включать свет рискованно, возвращаюсь к ней вслепую – едва не задевая углы коробок и спотыкаясь о мешки. Но она до сих пор плачет, и по голосу я легко нахожу ее. Теперь найти фонарик. Опускаюсь на колени и шарю ладонями по полу – пока рука не натыкается на него.

Щелкаю кнопкой, и на меня опять смотрят эти большие глаза. Моргают от слез.

– Я… я унесу тебя отсюда. Возьму на руки, ладно?

Семь минут. Семь минут, а впереди еще окно, сад и забор, и на все это нет времени. Делаю глубокий вдох. Только бы она не закричала…

И беру ее на руки. Не кричит. Даже не шевелится, только дрожит – особенно колени. Только сейчас осознаю, что это платьице прикрывает ей только грудь и живот, и моя рука как раз касается ее голого тела.

– Всё хорошо… Не бойся… – то ли шепчу, то ли бормочу. Стараюсь идти быстрее – насколько это возможно с кем-то на руках и почти в полной темноте. Благо, она легкая, и у меня еще получается удерживать в одной руке фонарик. Но когда переступаю через охранника и начинаю подниматься по лестнице, становится тяжелее. Ступенек не видно, я плохо запомнил их, и приходится нащупывать их ногами. Стены узкие. Боюсь задеть ее головой стену или того хуже – обожженными ногами. Но она, кажется, все понимает: теперь она прижимается ко мне. Дышит мне в щеку, и еще я чувствую, как иногда судорожно стучат ее зубы.

Лестница, кончается, боком выхожу из-за гобелена. Ну вот и почти всё… В коридоре мы одни. Перехватываю девчушку поудобнее и ощупью пытаюсь вставить фонарик в крепление на ремне. Он проскальзывает мимо, стукается об пол где-то под ногами. Не важно. Пять минут.

Локтем открываю окно – тихо не получается, я уверен: кто-то да слышал. Сажаю ее на подоконник ногами на улицу, сам перемахиваю через окно.

– Спускайся, – хрипло шепчу. – Сейчас помогу.

Уж постарайся. Постарайся, чтобы она не оцарапала ноги о стену.

Встаю на цыпочки и протягиваю к ней руки.

– Давай! Я поймаю.

Она послушно соскальзывает мне в руки, опять прижимаю ее к себе и почти бегом пускаюсь через сад.

Шиповник. Черт…

– Возьми меня за шею и спрячь лицо.

Одной рукой держу ее, другой – расстегиваю свою олимпийку. (Надо будет поблагодарить Шейлу за то, что гоняла меня за километр за водой с десятилитровыми ведрами). Олимпийка свешивается с руки, ловлю ее край и укрываю голую спину.

– Ну ладно… – Плечом раздвигаю ветки. Они цепляются за волосы, царапают лицо – щиплет свежие следы от шипов на щеке. Под ногами что-то трещит – кажется, так громко, а я даже не вижу куда ступаю. Что-то попадает под кроссовку, я падаю, но хватаюсь рукой за крепкую ветку, и в ладонь через перчатку впиваются шипы. Кажется, слышу скрип своих зубов. Терпи. Терпи. Вот уже видно рабицу забора, а там дальше лес и машина, и больше никто никогда не увидит ни тебя, ни ее, ни медальона.

Руки устают. Пытаюсь опять перехватить ее получше, и чувствую, как маленькие ручки крепче обвивают меня за шею. Притихла. Или я дышу так громко, что не слышу ее дыхания? Голова кружится, ноги оступаются все чаще. Опять хватаюсь за ветки и уже не чувствую боли, не обращаю внимание на их хруст. Минута. Где-то с той стороны двора слышатся голоса. Главное – успеть до того, как проснется псина.

Я спотыкаюсь и налетаю прямо на рабицу, но успеваю вцепиться в забор рукой. Теперь только перебраться на ту сторону. Но ей же не перелезть…

Кусачки… В рюкзаке должны быть кусачки.

– Береги ноги и держись, – шепчу ей почти на ухо. Пытаюсь сесть на колени, но получается упасть – чудом бесшумно и чудом – не уронив ее. Больше я ее не держу – стаскиваю с плеча рюкзак, расстегиваю и наощупь ищу кусачки. Сжимаю их ручки – крепче, чтобы не выпали от боли в ладони, – и перекусываю рабицу – звено за звеном, докуда дотягиваюсь, пока не получается оттянуть кусок сетки на себя.

– Ползи.

Она оборачивается к сетке – кажется, она даже не видела, что я делал. Не отпускает мою шею, а у меня нет времени на уговоры. Бросаю кусачки в рюкзак, свободной рукой разжимаю ее пальцы у себя на шее и подталкиваю к дырке. Она проползает в нее медленно, руки у нее под собственным весом подгибаются, но я не могу ничем больше помочь – только держать сетку, чтобы ее не ударило. Наконец, она оказывается на той стороне. Осторожно опускаю кусок рабицы, но перемахнуть через забор как в первый раз сил у меня уже нет. Хватаю кусачки и дорезаю сетку до конца. Едва я отодвигаю ее – во дворе слышится лай.

Рюкзак забрать нет времени. Пихаю кусачки в петлю на ремне, где раньше был фонарик, подхватываю девчушку на руки и – в лес, так быстро, как только могу. Она всхлипывает, крепче сжимает мою шею. И я бы хотел сказать ей что-то хорошее, только на это уйдут силы, а мне еще нужно за руль. По лицу хлещут ветки, в нос забивается паутина. Бегу почти вслепую – если б не запомнил, где впервые перебрался через розы – машину было б ни за что не найти. На секунду мне кажется, что я ошибся, место было не тем, и поэтому было так тяжело в шиповнике.

Но вот она машина… Нащупываю в борсетке переложенные ватой – чтобы не звенели – ключи, вставляю в замок, распахиваю дверцу и усаживаю девчушку на заднее сидение. Захлопываю дверь, стряхиваю с машины камуфляж из соломы и веток, и почти вваливаюсь за руль.

Вставляю ключ в зажигание. Ну вот и почти всё… Мотор гудит тихо – этот звук помогает успокоиться, и я позволяю себе немного посидеть, просто положив руки на руль. Отчетливо слышу стук своего сердца. Стучит, как бешенное. Все потому, что украл я намного больше, чем планировалось.

– Из воров в похитители, а?

Она не отвечает, да я и не жду. Включаю первую передачу и плавно отпускаю сцепление. Дрожь отступает – уж что-что, а водитель из меня будет получше, чем вор. Ехать приходится без фар, но машину я поставил так, что если поеду прямо – даже будь слепым не наткнусь на деревья. Знал бы отец, сколько ради этой операции мне пришлось выпилить леса тайком, даже учитывая, что дорога недалеко…

Где-то позади как сумасшедшая залаяла собака, и я крепче сжимаю руль. Готов поклясться, мне слышно, как переговариваются друг с другом ее хозяева и как звенит разрезанная рабица. Но вот уже разбитая дорога – я чуть не переехал ее и приходится сдать немного назад.