Душа Пандоры

— Да, — помедлив, ответила та. — Думаю, так.

— Как обидно, правда? — Голос Никиаса обжег арктическим холодом.

Деми шумно выдохнула воздух через ноздри. Он даже на минуту не позволял о себе забыть.

— Ты ведь только-только начала считать себя нашей Избранной, которая спасет от вселенского зла Алую Элладу.

Доркас покачала головой.

— Никиас… Наконец нашел, на кого выплеснуть свой яд, от которого сам вот-вот захлебнешься?

Подавшись к ней совсем близко, он процедил:

— Думай, с кем говоришь.

— Тебе меня не запугать, — Доркас медленно приподняла подбородок, сложив на груди крепкие, натренированные руки. В полускрытое маской лицо впился диковатый, непокорный взгляд серых глаз. — Ты как собака на цепи — больше лаешь, чем кусаешься.

Из горла Никиаса вырвался короткий рык, а Доркас победно усмехнулась.

Деми едва их слышала, едва понимала, что вокруг происходит. В сознании билась в агонии одна-единственная мысль.

Боги отвернулись от нее, отняв все, чем когда-то ее одарили.

[1] Фиал — сосуд из стекла, употреблявшийся в Древней Греции для культовых и бытовых нужд.

Глава десятая. Сестра Медузы Горгоны

— Я нашла ребенка асклепиады, — радостно сообщила вошедшая в комнату Ариадна.

Ее улыбка поблекла при виде мрачного лица Деми.

— Что-то слу?..

— Все в порядке, — плохо слушающимися губами сказала она.

Ничего не было в порядке, но сейчас не время и не место это обсуждать. Деми старалась не подпускать правду к сердцу. Если позволить себе думать об этом, можно попросту возненавидеть себя… Пандору. А в Алой Элладе и без того достаточно кандидатур на эту роль.

— Хм-м… Так вот, ребенок. Я нашла его в садах Хлориды[1]. Бедный малыш страшно перепугался. Лепетал, что какая-то «жуткая женщина с ужасно длинными когтями» его чуть не увела. Она возникла из ниоткуда, хотя дверь в их дом была заперта.

— Гелло… — с помрачневшим видом произнесла Кассандра.

— Похоже на то.

Заметив вопросительный взгляд Деми, Ариадна объяснила:

— Демоница. Известна тем, что похищает детей и вредит роженицам. Она ненавидит младенцев и, по слухам, даже их… — Она замялась, так и не став продолжать.

— Ест?! — ахнула Деми.

Ариадна с усилием кивнула.

— Другие, правда, говорят, что она лишь поглощает их жизненную силу. Я знаю лишь то, что похищенных ею обычно не находят. В этот раз нам повезло. Кажется, ее спугнули… Наверняка атэморус — не все темные создания уживаются друг с другом.

— Почему она похищает детей? — тихо спросила Деми.

— Потому что она — чудовище, — скривившись, бросила Кассандра.

— Вы не знаете, через что ей пришлось пройти.

Деми перевела взгляд расширившихся глаз на Никиаса. В его голосе звучала то ли страсть, то ли ярость, то ли и то, и другое вместе. А ведь она уже успела привыкнуть к тому, что он либо притворяется равнодушной ко всему тенью, либо источает ненависть, либо роняет слова сухо и безжизненно, словно камни в пустой колодец.

— Говорят, ее собственных детей когда-то убили. Вот отчего Гелло так одержима чужими. Они, ласково льнущие к своим матерям — вечное напоминание о том, чего лишена она.

— Это не оправдание, — покачала головой Ариадна. — Каждый из нас, живущих в мире-войне, знает, что такое страдания и лишения. Но что бы ни происходило в жизни, нельзя допускать, чтобы наша душа озлобилась, ожесточилась. Так мы лишь плодим ненависть, позволяя ей разрастаться как ядовитый сорняк, распространяться словно чума.

— А я и не говорил, что Гелло — не чудовище и что боль, которую она причинила людям, должна сойти ей с рук, — отрезал Никиас. — Я лишь сказал, что у нее на то могли быть свои причины.

На какое-то время разговор Кассандры и Ариадны замкнулся на Гелло. Эллины пытались понять, как бороться с демоницей, что была неуловима, как ветер, а жертвы оставляла после себя, как смертоносный шторм. Пророчица-архонт вызвала Искр и уверенно, хладнокровно раздавала приказы.

Чувствуя себя здесь лишней и бесполезной, Деми отошла в дальний конец комнаты. Нервно поглядывала через окно на алое небо, постепенно приобретающее более глубокий, зловещий багряный цвет.

Доркас молча застыла с ней рядом. Спустя несколько минут к ним присоединилась и Ариадна. Деми кожей чувствовала, как они ведут немой разговор двух взглядов. Тихо сказала плетельщице зачарованных нитей:

— Во мне не осталось божьих искр. Боги забрали свои благословения.

— Ох, Деми, мне так жаль…

Она качнула головой.

— Я вижу в глазах Кассандры свое отражение: слабую телом Пандору, лишенную своих даров. Наверное, думает, как бы ни пришлось самой спасать ту, что должна вернуть в Элладу утраченную надежду.

Доркас порывисто развернулась к ней всем телом.

— Люди всегда найдут способ разочароваться. А мы всегда будем не соответствовать чьим-то ожиданиям. — Ее голос звучал пылко, с каким-то внутренним надрывом. Пальцы сжались в кулаки. — Ты знала, что Гея считается самой древней и самой мудрой из богов? Она появилась из вечного, безграничного Хаоса, источника жизни нашего мира, и знаешь, что это значит? Что она — и есть порядок. Что она сумела упорядочить тот, древний мир. Такой же мудрости, спокойствия и… уравновешенности ждут и от меня, Искры Геи. И что они видят? Психопатку, неспособную контролировать ни собственные эмоции, ни дарованные ей богами и судьбой силы.

Ариадна оторопела, да и Деми смотрела на Доркас во все глаза.

— Психопатку? — медленно спросила она.

Странно было слышать столь современное слово в мире древнегреческих богов. Странно было соотносить его с Доркас.

Искра Геи с тяжелым вздохом отвернулась.

— Я из Фискардо, маленькой рыбацкой деревушки. Как и многие другие, до того, как попасть к Кассандре, я обучалась в пайдейе, притом лучшей на острове Кефалония. Я была одной из самых сильных Искр и одной из сильнейших Искр Геи. Думаю, не нужно объяснять, насколько теплые чувства вызывали мои успехи у других? Да меня просто обожали!

— Правда? — обрадованно улыбнулась Ариадна.

Доркас, смерив ее долгим взглядом, покачала головой.

— Иногда я начинаю сомневаться, что ты — инкарнат, который живет не первую свою жизнь.

Теперь и Деми задалась вопросом, как Ариадне удалось пронести эту мягкость (но не мягкотелость) и веру в людей через года и столетия. Если бы она помнила все свои жизни и всех присутствующих в ней людей, ее душа давно бы закостенела.

Улыбка Ариадны поблекла.

— О, — только и сказала она.