Душа Пандоры

Но сколько бы предположений Деми ни строила, реальность превзошла все ее ожидания. Ведь дельфийская сивилла уже давно не была человеком.

Теперь стали ясны недавние слова Кассандры.

— Что-то не так, кареглазая? — Герофила забавлялась реакцией Деми, что застыла посреди комнаты с неприлично открытым ртом.

С вызванной шоком прямотой Деми спросила:

— Вы — призрак?

Кассандра с осуждением покачала головой, однако Герофила лишь рассмеялась громче.

— Твои слова истинны, дитя, а глаза — зорки.

Явное подтрунивание, ведь не понять истинную сущность дельфийской сивиллы невозможно. Все потому, что Герофила была полностью прозрачной. Деми с трудом угадывала ее черты, словно набросанные карандашом на белом листе бумаги. Абрис стройной фигуры, овал лица, очертания губ, глаз и носа. И все это — сверкающими серебристыми штрихами с призрачно-голубым отливом.

— Но разве… Разве мертвые здесь не уходят в царство Аида? А потом не перерождаются?

— Все так, дитя. Однако я отказалась и от царства мертвых, и от перерождения.

— Но почему?

— Здесь, за чертой жизни, мне видно то, что не видно смертным, — просто сказала Герофила.

Деми покачала головой. Отречься от череды инкарнаций ради того, чтобы сохранить свою силу… Смогла бы так она?

И тут же ответила себе — нет, не смогла бы. Прежде она никогда не встречала духов, но что-то подсказывало ей, что их жизнь разнообразной не назовешь. Да и к тому же… кто способен полюбить призрака?

— Вам не одиноко? — тихо спросила Деми.

Герофила снова рассмеялась. Покружилась по комнате, словно бабочка с полупрозрачными крыльями, что создал не обделенный фантазией демиург. Ног у нее не было — или их, не прорисованных мирозданием, попросту оказалось не видно. Вот она и скользила по воздуху, словно легкий газовый платок, брошенный на ветру.

— Дитя, мне некогда скучать. В мой дом стекаются пророчицы со всей Алой Эллады. Я наставляю их, я учу их, я открываю им глаза. Я вырастила уже десятки поколений пророчиц. И я помогаю тем, кто в этом нуждается. Это и есть мое предназначение. Другого я себе не представляю.

— И вы почти идеально говорите на новогреческом, — уже почти устав удивляться, сказала Деми.

— Говорю, — польщенная ее замечанием, отозвалась Герофила. — Для таких, как я, завеса между мирами — не препона. Ваш мир, Изначальный мир… для меня любопытен. Обычные эллины лишены возможности его увидеть, а я наблюдала закаты и рассветы эпох, не говоря уже о смене зим и лет. Я видела сотни народов. Я знаю сотни языков, хоть и не говорю на них — здесь, в Алой Элладе, меня едва ли поймут …

Деми устало потерла лоб. Казалось, еще немного — и ее разум взорвется в попытке осознать все то невообразимое, что ей открылось.

— Но ведь ты здесь наверняка не для того, чтобы говорить о старушке Герофиле? — Сивилла рассмеялась собственной шутке. Смех резко оборвался — будто время для веселья на невидимом таймере закончилось. — Ты хочешь поговорить о той магии, что окутала твою душу, словно паутина?

— Что вы видите, кирия? — благоговейно спросила Кассандра. Во всяком случае, так ее причудливое обращение к дельфийской сивилле перевела для себя Деми.

— Печать на ее душе. Сильную магическую метку. Магия сильна, да вот только творец ее оказался неопытен в чарах разума. И, кажется, затронул больше, чем хотел.

Кивнув, Деми рассказала Герофиле о своей амнезии и на какое-то время снова лишилась дара речи, пока сивилла сыпала медицинскими терминами на новогреческом, древнегреческом и на латыни.

«Если быть духом — значит знать обо всем на свете, может, не такая уж и плохая это перспектива?» — подумалось ей.

Когда Герофила перешла с медицинских терминов на эзотерически-магические, оживилась Кассандра. Они начали взахлеб обсуждать некие ментальные связи, заслоны с барьерами, пробоины в ментальных щитах, психическую защиту, инкарнацию с изъяном, печати и еще десятки вещей, от которых у Деми разболелась голова. Она уже не пыталась вникать, дожидаясь счастливого момента, когда ей объяснят на пальцах, что произошло с ней в прошлом и почему.

— Память твоей души опутана крепкими ментальными цепями, что стирают все твои воспоминания о себе самой, позволяя им жить лишь до рассвета, — нараспев произнесла Герофила. — Но это ты, думаю, поняла уже и без меня. Отчего так сложилось, я тоже не знаю. Может статься, печать ставили в спешке, может, не хватило опыта. Однако в конце концов стерлось не только твое прошлое, магия затронула и настоящее, стирая его как ластик — карандашный набросок. Нужно сломать печать, но сделать это очень осторожно… Если сделать это неправильно, будут плохие последствия.

— Хуже, чем моя амнезия? — усмехнулась она.

— Хуже, — сухо ответила за Герофилу Кассандра.

Деми поспешно стерла усмешку с лица.

Какое-то время две пророчицы обсуждали что-то, по-видимому, не предназначенное для ее ушей, на чистом древнегреческом, а потому смысл их беседы от нее ускользнул. Уже собираясь уходить, Деми неожиданно для себя самой остановилась у порога.

— Вы знаете, кто победит в этой войне? — тихо спросила она у дельфийской сивиллы.

Кассандра побледнела. Почему? Никогда не задавала Герофиле этот вопрос? Может, даже боясь ответа?

— Что бы ни утверждали мойры, будущее переменчиво, — нараспев произнесла Герофила. — Оно податливо, словно глина, из которой тебя, Пандора, вылепил Гефест. Оно подчиняется нашим решениям, нашим поступкам. Сейчас я вижу, как Арес восходит на Олимп, и вся Алая Эллада низвергается в бездну хаоса. Но все еще может измениться.

Деми вышла из дома сивиллы, ощущая острый ком в горле. Если Кассандра и впрямь никогда не спрашивала у Герофилы ответа на мучающий всех эллинов вопрос…

Что же, она по-своему была права.

Едва Деми успела оправиться от знакомства с духом дельфийской сивиллы и ее видения о победе Ареса, как настала пора новых потрясений. Стоило только ей и Кассандре выйти за пределы храма, как Харон напряженным тоном сказал:

— К вам гости.

Гостья оказалась одна. Она вынырнула из тени ближайшего дома, будто только их и ждала. Шелковое платье цвета неба Эллады облегало стройную и слишком высокую для человека фигуру, словно вторая кожа. В лице незнакомки застыло нечто такое, что затмевало ее красивые черты. Нечто голодное, хищное.

В глазах — то ли смерть, то ли пламя. Черные волосы собраны в причудливую прическу — хитроумно закрученные пучки волос, которые Деми поначалу приняла за рожки. Неестественно алые, пусть и не тронутые помадой, губы. Возникло жутковатое ощущение, что незнакомка только что припадала к колотым ранкам на шее жертвы, а, оторвавшись, не успела вытереть рот.

— Аллекто, — с тем же напряжением, что прежде звучало в голосе Харона, произнесла Кассандра.

Деми вздрогнула. Она стояла перед самой богиней мщения. Та, которую называли безжалостной и непримиримой, в упор смотрела на нее. Полилась трудноразличимая речь на древнегреческом, однако, поняв, что Деми ее не понимает, Аллекто легко перешла на кафаревусу, распознать которую оказалось немного проще.