Два брата
Шрифт:
Петр слал на Дон грозные указы, требовал выдачи беглых. Однако царские грамоты плохо помогали делу: казацкие старшины, не желая терять дешевых батраков, отписывались, иногда же выдавали Москве два-три десятка сходцев.
Царь решил действовать по-иному и послал на Дон воинский отряд, чтобы выловить и вернуть помещикам сбежавших крестьян.
Князь Юрий Долгорукий принят был в Черкасске с почестями. Донской атаман Лукьян Максимов дал полковнику в провожатые старшину Ефрема Петрова с четырьмя товарищами, которые должны были помогать Долгорукому в розысках беглецов.
Подошел к городку отряд князя Юрия. Многие дома опустели, видны следы поспешного бегства: настежь раскрыты двери, рдеют угли в печах, свежие следы колес ведут от ворот…
– Где сходцы? – строго спрашивает полковник у станичного атамана.
Атаман в притворном смущении опускает голову, а под длинными казацкими усами прячется лукавая усмешка:
– Сбежали…
– Почему не сдержал? Царским указам смеетесь? – горячился князь. – Потатчики! Злоумыслители!
– Нет, господин! Чертовы дети с ружьями да с саблями побежали, а у нас такой силы нет, чтобы их держать!
Князь Юрий отдает приказ двигаться дальше форсированным маршем.
Не успевает улечься пыль, поднятая отрядом, как станичный атаман зовет проворных подростков:
– Ты, Дмитро, скачи до Староайдарской. Шепни атаману: «Идут солдаты сходцев искать…» Да гляди, хлопчик, чтобы не проведали.
– Ни, батько, ни одна собака не прознает!
– А ты, Грицко, до Сухой Балки добеги: «Уехали, мол…»
Через несколько часов брошенные дома оживают, на дворах кричат ребятишки, лают псы из подворотен, и хлопотливые хозяйки бегут к соседкам за огоньком.
Недолго атаманам донских городков удавалось обманывать князя Юрия Долгорукого. Он разгадал их хитрость и начал действовать по-иному. То внезапно, ночью, возвращался в уже обысканную станицу и захватывал врасплох только что вернувшихся сходцев, то колесил по глухим, пустынным местам и находил беглецов в овраге, в камышах, у степной речки.
Началась жестокая расправа с пойманными. Свистели плети, ковыльные просторы оглашались дикими воплями истязуемых.
На север тянулись унылые караваны изловленных сходцев; связанные, закованные в кандалы, забитые в колодки, они возвращались под конвоем в родные места, к помещикам, от которых сбежали.
Злая ждала их участь: к тому, что уже получено от Долгорукого, добавят разъяренные господа немало плетей и палок за бегство, за неудачную попытку уйти от их ненавистной власти.
Тяжело вздыхали сходцы, вспоминая о привольном времени, прожитом на юге. С поникшими головами, в лохмотьях, под которыми горели исполосованные спины, они тащились по пыльным шляхам навстречу постылой неволе.
Хмурым осенним утром площадь в Бахмуте кишела народом. Собрались седоусые старые казаки, когда-то громившие турецкие берега, пришли кряжистые отцы семейства, шумела зеленая молодежь, еще не нюхавшая пороха.
На возвышении стояли атаман, писарь и несколько уважаемых стариков.
Кондратий Булавин немногими словами обрисовал зверства долгоруковского отряда. Долго говорить не приходилось: всем было известно, что творится на Дону.
Атаман закончил свою взволнованную
речь так:– Лукьяшка Максимов руками царских воевод думает нас задушить! Голытьба верховая поперек горла старшинам стала, хотели бы нас проглотить, ан нет, подавятся! Наперед всего надо с Долгоруким покончить, а там и дальше пойдем!
Буря одобрения пронеслась по площади.
– Идем, батько!
– Отстоим родной Дон!
– За тобой все, как один!
– На погибель Долгорукому!
В первый раз за долгие дни на суровом лице Булавина появилась улыбка.
– Так смотрите же, детки! Коли зачнем дело, так уж не пятиться!
– Ни, батько! Клятву даем!
В дальнем углу площади стояли Акинфий Куликов и Илья Марков. Нарушив запрет хозяина, они пришли на сход, хоть и не имели права голоса.
– Слышь, батя, – несколько растерянно сказал Илья, – как оно выходит, что где народ забурлит, так и мы там с тобой!
– Что ж, Илюша, мудреного в том нет. Мы ведь не прячемся в тихих заводях. Вот нас и подхватывает.
– Да, оно точно, батя! – согласился Илья. – Пойдем с Булавиным?
– А Ганна?
Илья покраснел. Он никогда не говорил Акинфию о своей любви и простодушно думал, что его чувство скрыто от друга. Но мудрый старик давно уже все угадал.
– Ганна согласна ждать меня. Может, и станет она моей, коли добудем свободу. А коли нет… Значит, так суждено!
Когда Булавин направился домой, Илья и Акинфий подошли к нему, почтительно поклонились и выразили желание сражаться в рядах казаков, поднявшихся за вольность Дона.
– Помню вас, – сказал атаман. – Вы из-под Астрахани сюда пришли. Добре, принимаю вас, люди! Скажу, чтоб дали вам коней и оружие.
Весть о готовящемся выступлении на царских карателей мигом облетела округу. Десятки вооруженных конников являлись в Бахмут: казаки окрестных станиц и хуторов становились под знамя Булавина.
Выступление в поход было назначено на следующее утро.
Стан полковника Долгорукого расположился у речки Айдара, невдалеке от Шульгина городка. Полковник и офицеры спали в шатрах, солдаты – под открытым небом.
Ночь была пасмурная, теплая.
У ружей, составленных в пирамиды, шагали часовые; другие дежурили у коновязей. Все было мирно, тихо.
Вдруг земля задрожала от конского топота. Во мраке заблестели вспышки выстрелов. Послышались неистовые крики:
– Бей! Круши!
Полуодетые офицеры выскочили из палаток; солдаты, спотыкаясь в темноте и тесня друг друга, бросились к ружьям.
На них ураганом налетела конная лава; лошади топтали людей, опрокидывали на землю. Свистали казачьи сабли, одним махом срубая людям головы.
Кровь лилась ручьями. Через несколько минут бой кончился. Князь Юрий Долгорукий, его офицеры, солдаты – все были изрублены.
У палаток съехались Булавин и его есаулы.
– Славно бились, Кондрат Опанасович! – сказал сутулый крепкий старик с длинной седой бородой. Это был Семен Лоскут, когда-то воевавший под знаменем Степана Разина.
– Ништо, диду! Добрая забеглым псам наука! Пускай все знают, что еще не ослабела казацкая сила.
– Крутая каша заварилась, сынку! – продолжал старик. – Батьку Степана вспоминаю: тоже с малого начинал дело.