Два Гавроша

«Что он там выкопал?» — встревожился Павлик.

— Подойдите ко мне, — сказал мягко следователь.

Павлик подошел к столу. Пухлые, с отполированными до блеска ногтями пальцы пододвинули к нему чью-то фотографическую карточку. Железная каска, продолговатое лицо, широкий лоб, выдающийся вперед над ввалившимися глазами. Плотно сжатые губы. На груди — ствол автомата с дырочками. Рихард Грасс! Откуда взялась здесь его фотография?

— Кто — это? — спросил гестаповец, бросив беглый взгляд на Павлика.

— Не знаю.

— А этого знаете? — быстро подсунул он ему другое фото.

Однорукий! Фельдфебель Круппке. Смеется — ему весело. Что за чудо, жив?! Теперь понятно: это он все рассказал следователю. Его сейчас позовут сюда… Пусть. Пусть оба прыгают от бешенства до потолка, пусть они его, Павлика, истязают еще больше, чем раньше, но он и виду не подаст, что знает Круппке. Ни в коем случае. Нельзя! Если он узнает Круппке, придется рассказать о Жаннетте, ее матери, о дядюшке Жаке, Бельрозе…

— И этого не знаю, — решительным тоном заявил Павлик и собрался идти на свое место.

— Стой! — вскипел немец, и его добродушная улыбка вмиг исчезла. — Хватит прикидываться! — свирепо закричал он, ударив Павлика всей пятерней по лицу. — Кто это? — подсунул он ему снова фото Круппке. — Кто, спрашиваю?!

Павлик вытер кровь, хлынувшую из носа.

— Не знаю.

— Знаешь! Не скажешь — пересчитаю твои ребрышки.

Павлик выпрямился во весь рост и смело посмотрел на гестаповца.

— Больше и слова не услышите от меня, — бросил он.

— Что-о?! Я заставлю тебя, заставлю! Ты все скажешь, все! Ну что, будешь говорить? — Он начал избивать ногами Павлика.

Вскоре Павлик перестал чувствовать удары, сыпавшиеся на него один за другим. Он только слышал выкрики: «Шэрнэнко, будешь говорить?! Будешь?», которые перемежались со словами молодого расстрелянного коммуниста: «Я покажу палачам, что коммунисты умирают как патриоты, как революционеры»…

Павлика продолжали истязать.

3. «Это же Лиан Дени!»

Два санитара, вбежавшие в кабинет по вызову следователя, схватили избитого Павлика и швырнули на носилки.

— Идиоты, что вы делаете? — не своим голосом закричал на них эсэсовец. — Осторожнее! Передайте доктору Кайзеру, что этот щенок мне еще нужен.

Павлика понесли куда-то наверх. Он раскачивался, словно в гамаке… На окраине Пятихаток, под старой яблоней, висит такой же гамак. Это любимое место его матери. Ей нравилось, когда Павлик ее качал. Она, словно девочка, болтала ногами и с громким смехом просила: «Павка, сильнее! Павка, выше, еще выше!» Здесь они часто, отдыхая, разговаривали. Мать — полулежа в гамаке, он — поудобнее усевшись на низенькой зеленой скамейке.

Мать Павлика очень любила Францию. Ее покойный отец, профессор физики, до Октябрьской революции жил в Париже, недалеко от Пантеона — усыпальницы выдающихся французских деятелей. Антонина Ивановна родилась в Латинском квартале и лишь тринадцатилетней девочкой вернулась в Россию. «Париж! Какой чудесный, веселый, приветливый город! — вспоминала она. — А французы! Это же замечательный народ. Свободолюбивый, смелый». Она часто говорила: «Павка, вот вырастешь, окончишь институт, тебя пошлют туда в командировку как передового инженера, отлично владеющего французским языком. И тогда ты сам убедишься, какой это необыкновенный город».

Павлик в Париже. Застал он этот город совсем иным — угрюмым, в трауре, стонущим под игом оккупантов. Мать говорила: «В Париже очень любят собак. Для них даже отведено специальное кладбище. Многие собаки покоятся под роскошными монументами…» «А гитлеровцы расстрелянных людей бросают в известковые ямы», — вспомнил Павлик.

Эсэсовцы строго придерживались приказа следователя. Они осторожно опустили носилки на пол и постучали в железную дверь.

— Кто там? — раздался сердитый голос.

Щелкнули каблуки.

— Господин доктор, капитан приказал срочно доставить к вам вот этого…

В ответ послышалось ворчание:

— Успеется, я занят. Пусть подыхает.

Капитан приказал… Он еще нужен.

— Ладно, заносите. Отвернитесь к стене, — приказал доктор кому-то в комнате.

«Тут находится еще один заключенный», — догадался Павлик. Он попробовал открыть глаза, но они не открывались. Веки стали свинцовыми. Они давили невероятной тяжестью на глаза.

Горький запах табака и водки — доктор нагнулся «ад носилками.

— Два зуба. Так-так. Ключица…

Больно. У Павлика вырвался крик.

— Неужели больно? — засмеялся доктор. — Ребрышки у тебя, малыш, что у дрозда: слабенькие, тоненькие — сразу треснули. Капитан Шульц, видно, хорошенько по ним прошелся. Покажи-ка руку.

Запах табака и водки отдалился. Доктор Кайзер, бегая пальцами по избитому телу Павлика, продолжал начатый разговор:

— Да, так я говорю… Вам, разумеется, мораль читать слишком поздно, но мне тягостно видеть вас здесь. Не поворачивайтесь, руки назад! Вот так… Я был страстным поклонником вашего таланта. Часами, бывало, просиживал у приемника, чтобы поймать ваш неподражаемый, чудесный голос. Порой он звучал так мягко, словно нежная трель первого утреннего певца — жаворонка. Когда мы вошли в Париж, я тотчас спросил, где вы выступаете. Мне ответили: «Лиан Дени стала террористкой!»

«Лиан Дени! — вздрогнул Павлик. — Она здесь!»

— Больно? — спросил у него Кайзер. — Сейчас мы тебе перевязочку сделаем, пилюльку проглотишь… Да, мне говорят: «Лиан Дени ходит с автоматом. Она вступила в Коммунистическую партию». Не верю. Спорю со всеми, ругаюсь, доказываю, что это, мол, ложь. Соловей Парижа, гордость всей цивилизованной Европы — убийца?! Быть не может! И, как видите, оказался в дураках

Женщина с забинтованной головой засмеялась. Павлика в этот момент перевернули на бок. Однако разглядеть Лиан Дени, о которой он так много слыхал, которую полюбил по рассказам Жаннетты и Мари Фашон, ему не удалось. Она стояла к нему спиной, повернувшись липом к стене. Платье на ней разорвано в клочья. Ее били! Хорошо, что здесь нет Жаннетты, она бы умерла с горя.

— Почему вы молчите? — спросил Кайзер. — Меня нечего бояться.

Певица резко обернулась, сделала шаг к носилкам и отшатнулась назад. Из ее горла готов был уже вырваться отчаянный крик: «Га-врош! Этот мальчик приходил за мной на улицу Тронше». Ей удалось сдержаться.

— Доктор, — обратилась она к Кайзеру, — скажите, кто еще, кроме вас, нацистов, способен так жестоко пытать детей?

Кайзер поднял голову и в гневе закричал:

— К стенке! Лицом к стенке, вам говорят! Этот клоп— русский, — немного погодя объяснил он. — А русским, как вам известно, свойственно упрямство. Он не хочет отвечать на вопросы. Как же прикажете с ним поступать?