Две столицы
Шрифт:
Глава 24
Событие шестьдесят четвёртое
Бывает, что не хочется жить, но это вовсе не значит, что хочется не жить.
Станислав Ежи Лец
Невысокий сухонький человечек в расшитом золотом мундире, он же обер-полицеймейстер Санкт-Петербурга действительный статский советник Николай
— Может, передумаете, Николай Сергеевич. — Сделал последнюю попытку решить дело без садизма Пётр Христианович.
— Да, что вы себе возомнили, Ваша Светлость, чтобы я татями торговал! — Тут что скрытая камера или подслушивает кто-то, за той вон шторкой стоит?
Брехт дошёл до шторы и отдёрнул её, никаких товарищей из Тайной Экспедиции за ней не было. Выходит, господин Овсов просто дурак. Чего там кот Базилио с лисой Алисой пели? «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврёшь».
— Жаль, Николай Сергеевич, а я хотел после обеда того же мальчонку к вам послать с противоядием. Видите ли, для того, чтобы избавиться от боли в зубе, нужно убить нерв зубной. Именно он и болит. Пульпа называется. Однако чтобы достичь «герметической реставрации», необходима вторая микстура. Она разлагает тот яд, что вы вчера приняли, и не позволяет пульпе снова нагноиться. Но пульпа ладно. Яд, ключевое слово. Если это противоядие не принять, то сначала с горшка вставать не будете, вечно будет по малой нужде хотеться, потом судороги в конечностях начнутся, а умрёте от удушья. Лёгкие работать перестанут. Тяжёлая смерть, на горшке, дёргая членами и задыхаясь. До свидания, Ваше Превосходительство.
— Да, я сейчас всю полицию Петербурга …
— Меня Государь на ужин семейный пригласил на вечер сегодняшний, и я сейчас лечу принцессу Елену Павловну, я посмотрю, как ваша полиция всего Петербурга меня из-за стола у императора вытаскивать будет, а Мария Фёдоровна головой качать и спрашивать, а как же Леночка? Может, вы погорячились? Ну, зуб вчера сильно болел. Сегодня голова с утра, как в тумане. Да и на горшок уже хочется, признайтесь. — Нейролингвистическое программирование это наше всё.
— Я сейчас!!!
– и убежал.
Вернулся назад человек с лошадиной фамилией не скоро и сине-красный весь. Пятнами.
— Простите, Пётр Христианович. Дурак полнейший, точно, голова, как в тумане. Так войдите в положение, о благе добропорядочных граждан пекусь.
— А что такое, Николай Сергеевич, вот только зашёл. Не знаю ничего о ваших бедах. Что-то случилось у вас. Как настойка ведьмы Матрёны подействовала? — Дал возможность отмотать назад Овсову Брехт.
— Замечательная настойка, буквально сразу уснул, а как проснулся и не болит ничего. Не ведьма ваша Матрёна, а добрая волшебница.
Нет. Так не пойдёт. Матрёну и Брехта нужно бояться.
— Ошибаетесь, дорогой Николай Сергеевич, вы бы видели эти волосатые бородавки у неё на подбородке и на носу. Жуть. Ей человека отравить раз плюнуть. Ведьма и есть! Но полезная, если с ней по-доброму. Подарки очень любит. Душами! Чёрными душами. Убивцами всякими. Она из них силу черпает, когда зелья готовит. Одни высохшие мумии остаются в конце этого бесссссовского обряда … — Брехт скрючил пальцы на руках и стал их тянуть к обладателю лошадиной фамилии.
И оскал ещё вампирский изобразил. В кино часто показывали.Бах. Перестарался, обер-полицмейстер в обморок грохнулся.
Ох, и это главный полицейский столицы. Измельчал народец. Сталина на них нету. Брехт, чтобы усилить воздействие, склонился над павшим … не, на ангела не похож, просто павший, и зловещим шёпотом, как можно более скрипуче, как в детской сказке, произнёс:
— Должок! — а потом похлопал по щекам.
— Ох, что-то мне дурно, Ваша Светлость, не прикажите ли настойки прислать, я бричку отправлю.
— Конечно, дорогой Николай Сергеевич, Только после того, как получу в свои загребущие руки пять душ чёрных. Мне нужны солдаты, а лучше унтер-офицеры, которые офицеров побили или ещё какое преступление в армии учинили. Хочу очистить мир от этих татей.
— Ик. Так может завтра.
— Сейчас, велите бричку вашу закладывать, а на обратном пути я вам настойку и выдам.
— Прооооохооор!!!! — завопил, засипел обер-полицмейстер.
Петербургская пересыльная тюрьма находилась при Управе благочиния на Моховой улице. То есть, в самом центре города. В ста шагах Дворцовая набережная. Здание в четыре этажа смотрело на мир небольшими окошками даже решётками не огороженными. Край непуганых дураков.
— Начальник Управления Благочиния Сизов Пётр Христофорович. — Представил Овсов человека в голубом мундире.
— Вы уж сами, Николай Сергеевич. — Подбодрил замолчавшего обер-полицмейстера Брехт.
— Пётр Христофорович, есть сейчас в вашем ведомстве унтер офицеры, что в армии бунтовали и какой разбой учинили. Пять человек нужно Их … мне.
— Вестимо, Ваше Превосходительство. В пятой камере шестеро сидят из Литовского мушкетёрского полка. Офицера, поручика Семёнова забили насмерть. Осуждены на пожизненное заключение в Сибири. Скоро и этап.
— Я их заберу …
— А как же? — склонил голову набок начальник голубой.
— Повесились они. Мук совести не вынесли, — подсказал Брехт.
— Бывает такое …
— Вот тут, — Брехт сунул господину книгу с вложенными в неё двумя билетами в триста фунтов стерлингов, — описание, как они всё это учинили. — Шестьсот фунтов это три с половиной тысячи рублей серебром — заработок этого чиновника за десять лет.
Голубой книгу раскрыл, глаза выпучил, потом назад запучил и почти спокойно произнёс:
— Представляете, Ваше Превосходительство, в пятой камере вчера сразу шестеро татей повесилось. Куда мир катится?! Прошу прощения, что не уследили. Так они, что устроили, с одного из своих портки сняли, на ленточки разорвали, сплели бечёвки и повесились. Вот истинный крест, все шестеро повесились. Каюсь. Не уследил.
— Ничего, Пётр Христофорович, туда татям и дорога, самоубийцы в рай не попадают. Гореть им в Гиене огненной.
Событие шестьдесят пятое
До чего люди любят карты и планы! А почему? Да потому, что там, на картах и планах, можно потрогать север, юг, восток и запад рукой.
Рэй Брэдбери, из книги «Машина до Килиманджаро»
— Пётр Христианович, мне тут сегодня доложили об очередном вашем прожекте. — Александр кивнул головой и Брехту слуга, ну, прямо весь в золоте, подал на подносике серебряном фужер с вином.