Двуглавый орел

Что касается меня, то, лишившись аэроплана, я оказался предоставлен самому себе и должен был как-то убивать время. Уверяю вас, на аэродроме Капровидза летом 1916 года это было нелегкой задачей. На летном поле еще в прошлом году растили ячмень, а теперь приспособили для полетов военной авиации, просто полдня погоняв по нему туда-сюда пехотный батальон, чтобы сравнять основные рытвины и ухабы. Бытовых удобств не было никаких, даже приличной столовой.

Единственной роскошью по сравнению с эскадрильей 19 в Хайденшафте было то, что мы находились на берегах Виппако. Вообще-то летом река обмелела, но в августовскую жару и пыль приятно иметь возможность искупаться, пусть даже вода едва доходит до колен. Должен сказать, я особенно этому радовался, поскольку мне приходилось носить флотский темно-синий саржевый китель — мой серо-зеленый летний мундир потеряла почта по пути из Каттаро.

Но в военное время офицер не может купаться более двух раз за день, а в моей палатке царила невыносимая жара, да ещё вскоре закончились книги для чтения; так что, когда я не был занят дежурством или заполнением бесчисленных бланков Краличека, у меня не оставалось иного выбора, кроме как исследовать окрестности. По правде говоря, в непосредственной близости к Хайденшафту исследовать было особенно нечего. До войны эта часть мироздания — графство Гёрц и Градишка, если величать её официально — оставалась малоизвестным и редко посещаемым местом: странный уголок Европы, где встретились и отчасти перемешались тевтонский, латинский и славянский миры.

Долина Виппако — умеренно плодородна, но каменистая область Карсо, расположенная к югу, была одной из наиболее поражённых нищетой частей монархии, которую можно сравнить с восточной Галицией или задворками Трансильвании — районом, где большую часть мужчин, призывавшихся каждый год в армию, отправляли по домам как слишком ослабленных недоеданием, чтобы выносить тяготы военной службы: у некоторых и к девятнадцати годам от роду ещё не начиналась ломка голоса.

Когда-то давно, возможно, еще в четырнадцатом веке, муниципалитет Хайденшафта (или Айдуссины, или Айдовшчины), очевидно, был местом примечательным, по крайней мере, судя по тому, что осталось от городских стен, которые когда-то его окружали.

Я даже смутно припоминаю, что "граф Хайденшафтский" фигурировал примерно пятьдесят седьмым среди шестидесяти с чем-то титулов, зачитываемых во время коронации императора. Хотя могу ошибаться: возможно, ко времени моего прибытия это место так долго оставалось в запустении, что даже придворный протокол Габсбургов больше не принимал его во внимание.

Определенно, город располагался в достаточно живописном месте, устроившись под известняковыми скалами Сельва-ди-Тернова, которые возвышались над ним на севере и востоке. Но в остальном был малопримечательным. На самом деле, я не совсем уверен, что его тогдашний статус "город" справедливо описывает Хайденшафт в 1916 году.

Он был одним из тех захудалых и сонных поселений, тысячами рассеянных в двуединой монархии, которые не совсем дотягивали по размеру до городов, но были слишком велики для деревень. Единственной причиной существования таких мест, казалось, была мания габсбургского государства втискивать всё в стандартные рамки, как под копирку. Кроме охристого цвета здания с государственными учреждениями— как всегда, самого большого в городе— имелись две улицы и полдюжина магазинов, небольшая городская площадь, обычная маленькая корсо — широкий бульвар с каштанами, пост жандармерии— и больше почти ничего. Здания выглядели по-итальянски, с полуразрушенной штукатуркой, широкими карнизами и реечными деревянными ставнями.

Но по-словенски на крышах лежала тяжелая красная черепица с прожилками из известняка, чтобы не снесло ураганом, а обе городские церкви, построенные в стиле сельского барокко, тем не менее, имели колокольни венецианского типа, увенчанные октагональными куполами — характерным признаком храмов Центральной Европы.

Война принесла с собой аэродромы, склады снабжения и полевой госпиталь в деревянных сараях прямо за городом. Но развлечения во внеслужебное время остались примитивными: парочка кафе, набитых теперь серо-зелеными мундирами, импровизированный кинотеатр под навесом у городской стены и два армейских борделя: "Офицерский" и "Солдатский".

Расставшись с девственностью в 1902 году в подобном заведении в бразильском порту Пернамбуку, я заходил в публичные дома лишь по делам службы. И даже не будь я с недавних пор женат на восхитительной женщине, которую любил до безумия, все равно офицерские бордели с их поддельным (без сомнения) шампанским и двадцатилетними новоиспеченными геррами лейтенантами, пытающимися выглядеть многоопытными солдатами удачи перед скучающими девицами, не вызывали ничего, кроме отвращения.

А что касается учреждения, предусмотренного Военным министерством для обычной солдатни, то когда я прошел мимо него, оно предстало передо мной как одно из самых неприглядных захолустий той специфической версии ада двадцатого века, известного как фронт. За эти годы, исполняя обязанности младшего офицера, возглавляющего отряды военной полиции, я повидал немало подобных мест в морских портах Средиземноморья.

Но как мне запомнилось, должен признать, в них не было такой уж вульгарности, а скорее царила веселая атмосфера безудержного веселья: матросы и морские пехотинцы всех национальностей смеялись и дрались друг с другом на улице среди сутенеров и аккордеонистов в этом рае для моряков, все еще известном (как я помню) в эдвардианском Королевском флоте как "Фидлерс грин" [14] , а во французском флоте как "Рю д'Алджер".

Здесь же зрелище было невыразимо печальным: солдаты с пустыми глазами, получившие несколько часов отдыха от окопов, терпеливо стоящие в очереди по двое под присмотром унтер-офицеров из военной полиции, чтобы обменять пять крон на двухминутные объятья на засаленной простыне, а потом снова натянуть штаны и выйти на улицу.

14

Фиддлерс Грин (в переводе с англ.— «поляна скрипача»)— вымышленное место, где находят последний приют погибшие моряки и солдаты.

Они ждали в пропыленной серой форме, будто животные в загоне перед тем, как отправиться на убой, терпеливо стояли в очереди, как вскоре, обвешанные гранатами и оружием, будут ждать своей очереди в окопах, чтобы по свистку приставить лестницы к брустверу и подняться по ним. Я думаю, ужас войны в век машин заключается не в последней степени в том, что даже в освященный временем солдатский блуд привносится конвейерная система.

Несомненно, горожане Хайденшафта извлекли из войны немало выгод, что стоя, что лежа. Но недовольства в этом регионе в любом случае не было. Под тонкой оберткой австро-итальянцев здесь скрывались в основном словенцы, а у них имелись все основания поддерживать габсбургскую Австрию, потому что альтернатива была куда хуже.

Итальянцы заявляли, что вся территория принадлежит им. Вообще-то эту область тайно обещали им Британия и Франция после окончания войны, и местные жители опасались, что их попытаются превратить в итальянцев, стоит только Италии наложить лапы на эти земли.

Беспокойство местных жителей, как через некоторое время выяснилось, оказалось вполне обоснованным, поскольку в 1920 году Италия аннексировала весь регион и начала рьяную кампанию против словенского языка и традиций, использую касторку и резиновые дубинки в качестве метода убеждения в превосходстве итальянской культуры.

Вена, со своей стороны, всегда рассматривала словенцев как "Dienervolk" [15] — малокультурных крестьян, не имеющих ни собственной литературы, ни интеллигенции. Но все же, я думаю, в Габсбургской империи тех лет никто не сражался так же храбро и так долго на службе старой доброй Австрии.

Этнографы тех лет говорили, что словенцы — изначальная ветвь всех славян, сохранившаяся в неизменном виде благодаря столетиям изоляции в горных долинах. Понятия не имею, насколько правдива эта теория. Возможно, как и большинство расовых теорий, это полная чушь. Но словенцы, несомненно, имеют характерную внешность: это крепкие люди с белокурыми волосами и правильными чертами лица, крупными губами, прямыми носами и серо-голубыми глазами.

15

Dienervolk (нем.)— прислуга.