Джума
Шрифт:
Дед, я никогда не забуду этот страшный бой... Меня забрасывали в Россию через Афганистан. Операция готовилась несколько месяцев и была тщательно спланирована. Я должен был заменить человека по имени Сергей Астахов. То ли ирония судьбы, то ли странное стечение обстоятельств, но мы были поразительно похожи друг на друга... И это сходство должно было стоить жизни не только ему, но и целому каравану. Так и случилось... Только в живых остались мы вдвоем. Я не знаю, где он теперь и что с ним? Но тот караван, все до единого его убитые - на моей совести, дед... Потому что убивали их ради меня одного. И я это знал. Теперь мне с этим жить...
Скажи мне, дед, зачем вообще нам, людям, нужны границы, государства, правители и армии? Что охраняют они друг от друга? Свои народы?
Дед, я хочу, чтобы на любой параллели, на любом меридиане я смог бы построить дом, разбить сад, пригласить в гости соседей. И мне будет глубоко при этом наплевать, какой у них цвет кожи, форма носа и на каком языке они говорят. Нам достаточно будет просто сидеть друг против друга и видеть глаза, в которых не будет ненависти, а только понимание и уважение.
... Дед, а еще ты, как всегда, оказался прав... Этот штамм. Мы называли его
"G-33", русские - "Джума", японцы - "Наму амида". Но именно ты впервые предположил, что у человека и микроорганизмов существует некое общее, информационное поле. Когда мы "засоряем" его ненавистью, алчностью, ложью, стяжательством и еще Бог весть какими пороками, природа начинает "задыхаться" и на свой лад учить нас, людей, уму-разуму, через горе и страдания, боль и муки.
Хочешь знать, что произошло в лаборатории? Нам мало оказалось собственных вооруженных сил, мы решили "поставить под ружье" еще и другие биологические виды. Не спрашивая их согласия. Ведь они - всего лишь какие-то маленькие букашки, которые и разглядеть-то можно только под микроскопом. Мы так преуспели в собственном самомнении и исключительности, что в какой-то момент забыли прописную истину: все, что есть живое на этой планете, имеет право на собственную жизнь. Понимаешь, мы думали, если мы люди, самые высокоорганизованные существа, значит, нам все дозволено. Но ведь разум на то и дан, чтобы быть сильными мудростью, а не глупостью.
Одним словом, штамм "разозлился" на людей и начал косить всех направо и налево. Почему не умер я? Дед, ты не поверишь, но я все время вспоминал, как ты разговаривал с вирусами и микробами. С самого начала я просто не воспринимал этот штамм, как врага. Я ему сочувствовал, потому что самое, наверное, страшное в нашей жизни - это убивать кого-то. Иногда у меня даже возникало ощущение, что между нами установилась некая невидимая связь. Мы вышли на один уровень общения...
Вот и вся моя "одиссея", дед... Хотел рассказать тебе о России, но кажется, только расстроил. Возможно, ты бы ее увидел иной. Пойми, я не никогда в жизни не отрекусь от своих корней, но, дед... Ты не представляешь, какое это счастье - после всего, что произошло, сидеть сейчас под кроной клена! Сидеть с закрытыми глазами и знать наверняка, что стоит их открыть и она, по-прежнему, будет шелестеть над головой. И в этот момент я, кажется, начинаю понимать, за что ты любил Россию и почему ты всю жизнь так рвался увидеть ее еще раз, зная, что не пустит, не простит. А если и пустит, приблизит, то лишь для того, чтобы поставить "по-над яром..."
Сержу вдруг пришли на память строки старого романса, когда-то написанного дедом:
"Уплывали, подавляя жалость, со слезами ярости в глазах.
Золоченное оружие "За храбрость" в побелевших плавилось руках.
Увозили раненую память, взорванную болью на года,
Знали: будущее бросит и обманет. Знали, что проиграна судьба.
Что уже вовек не прикоснуться на заре к березовым стволам,
Звонниц не увидеть, не вернуться к растворенным в небо куполам.
И уже потом чужое небо об одном молить, одно хотеть:
– Господи, не дай мне больше хлеба. Дай хоть раз взглянуть и... умереть!
Дай мне напоследок прикоснуться на заре к березовым стволам,
Звонницы увидеть и вернуться к растворенным в небо куполам.
...
По-над яром, у черты забвенья, куст черемухи осыпался, согнулся...– Дай мне, Господи, еще мгновенье - прошептать: "Россия, я вернулся..."
(Стихи Л. Затяминой)
Серж вздрогнул и, еще пребывая во власти воспоминаний и размышлений, не сразу сообразил, что где-то настойчиво и требовательно сигналит автомобильный гудок.
– Лариса...
– прошептал он и начал неловко, суетливо подниматься с земли.
– Лариса...
Это женщина, однажды в далеком-далеком теперь прошлом, о котором он не хотел и боялся вспоминать, согрела его неповторимой - темной, беспроглядной, но удивительно чистой и теплой, ночью. Ночью, после которой он, пусть на короткое мгновение, но обрел память, вспомнив кто он, откуда и как попал в Белоярске. Она подарила ему ночь, в которую его, без памяти, без имени, не имеющего, казалось, вообще никакого права на существовование - отвергнутого, скрывающегося, уставшего бежать бесконечными милями хаоса, страданий и боли, его впервые после всех кошмаров, ЛЮБИЛИ! И именно в ту ночь он понял, какое это невыразимое счастье, нежданный, великий дар, какое это наслаждение и неисчерпаемое богатство, когда тебя кто-то любит. Тебя, от которого, казалось, отрекся не только Господь Бог, но и даже дьявол.
– Лариса... Лариса...
– Рубецкой встал и, пошатываясь от слабости, опираясь на палку, насколько мог быстро, заторопился к парадному входу.
В какой-то момент он обернулся, глядя виновато на оставшиеся за спиной могилки и, чувствуя, как глаза немилосердно и жгуче застилает слезами, сглотнув мучительный, жесткий ком в горле, прошептал:
– Дед, ты прости... Я наговорил тебе лишнего. Я - дурак, дед. Ты не верь мне, слышишь?!! Россия стоит того, чтобы к ней вернуться! Даже если и потом будет Яр. Черный ЯР...
Он увидел, как из широкой аллеи показалась черная, сверкающая машина. Сделав круг, она остановилась рядом с парадным входом. Водитель, выйдя первым, торжественно открыл правую боковую дверцу. Выжидающе заствыв около нее, протянул руку. Сначала из машины показалась рука, несомненно, принадлежащая женщине, и вот уже появилась она вся. Следом за ней, на посыпанную гравием дорожку, ступил очаровательный, светловолосый малыш.
"Так вот с кем она приехала!
– пронеслось в голове Рубецкого. Он с минуту стоял с удивленным и сосредоточенным выражением на лице.
– ... Бог мой! Да ведь это... мой ребенок! МОЙ!" - заклокотало у него все внутри.
Внутренне ликуя, он, тем не менее, не мог заставить себя сделать хотя бы шаг. Просто стоял и со счастливым выражением на лице наблюдал за женщиной и ребенком. Они нетерпеливо оглядывались.
Он сделал им шаг навстречу, одновременно внезапно ощутив в сердце кинжальный, несперпимый холод. Серж недоуменно оглянулся. Словно хотел понять, что именно было его причиной.
Взгляд выхватил запорошенный снегом, вытянувший в небо оголенные ветви, клен. "Откуда здесь снег? Ведь теперь август..." - успел подумать он, прежде чем его стало затягивать в бешенно вращающуюся воронку, непроглядную, как тьма и опасную, как крутой яр. Он попытался стремительным рывком выскочить из нее. На миг вынырнув, словно со стороны увидел, как к нему, отчего-то лежащему навзничь под кленом цвета зимы, не помня себя, с лицом, перекошенным страхом, бежит Его Женщина. А где-то далеко позади нее сиротливо и одиноко стоит очаровательный, светловолосый малыш. Он сделал попытку улыбнуться ей, силясь успокоить, как совсем рядом услышал ее, полный отчаяния и ужаса, крик:
– Се-ре-е-ежа-а-а!!!
А потом все звуки и цвета разом померкли и осталась лишь бесконечная, снежная равнина, по которой, мощно выбрасывая в прыжке тела, ему навстречу наслась волчья стая. Ближе, ближе, ближе... И вот он уже смог различить вожака. Это был Рогдай... Серж улыбнулся и прошептал:
– Волки, братья, родные бродяги...
Я всего натерпелся, поверь! Как затравленный, загнанный зверь,
Рыскать в поисках крова и мира Больше я, наконец, не могу
И один, задыхаясь, бегу Под ударами целого мира.