Ёкай

Крестьяне копошились на огородах, рядом сновали ребятишки. Каори лихорадочно прокручивала в голове план. Хоть бы успеть, пока малыш спит. Подбежать к ближайшему дому, убедиться, что внутри никого нет. При большой удаче, можно и во дворе что-то найти. Каори много не нужно – кувшин воды, горсть риса и что-то из одежды.

Она сползла с холма. Деревня словно размещалась на дне неглубокой миски, с одной стороны окружённая перелеском, а с другой – цепочкой гор. Позади домов шуршали наделы бамбука. Там-то Каори и спряталась. Вскоре она заметила, как из ближайшего двора вышли двое: старик в красных шароварах и куртке и юноша в коротком кимоно с соломенной корзиной. Каори решила попытать счастья в этом жилище. Сгорбившись, выскользнула из частокола длинных бамбуковых столов и прижалась к глиняной стене. Прислушалась. Тишина. Тогда, обогнув здание, она отворила дверь и вошла внутрь.

После яркого солнечного света глаза с трудом привыкали к полутёмной комнате. Пахло рыбьими кишками и горелым деревом. Босые ступни чувствовали утоптанный земляной пол. Очертания предметов постепенно прорисовывались. Вон в углу аккуратно сложенные корыта, инвентарь для работы в поле и огромный бамбуковый ящик. Слева от входа возвышался деревянный настил с углублением для очага. Туда Каори и направилась. Среди кочерег и железных щипцов под чистым отрезом ткани стояла посуда с остатками еды: отваренные бобы, жареная мелкая рыбёшка и кувшин с фруктовым отваром. Каори, стараясь не шуметь, бережно завернула снедь в тряпицу и собралась уже уходить, но в дверь постучали. Она замерла. Сердце ухнуло, в животе заворочался ледяной ком. Не успела.

– Чиэко, ты тут? – зычный женский голос проник через тонкие стены и схватил Каори за шею, перекрыв дыхание. Быть может, обойдётся, гостья потопчется на пороге и уйдёт. Однако из другой половины дома донеслось: «Иду, иду!»

Каори попала в ловушку. Нужно спрятаться. Только где? Прижимая к груди узел с едой, она спрыгнула с настила и ринулась к ящику. Откинула крышку – пусто. Но резкая вонь так сильно ударила в нос, что Каори покачнулась. Что там на дне? Сгнившие рыбьи кишки? Превозмогая рвоту, она заползла внутрь. Темно, как в погребе, но слух обострился. Шаркающие шаги, скрип двери и уставший больной голос:

– Эцуко, это ты?

– Я. Чиэко, вот что я хочу тебе сказать. Ах, что с тобой? Очаг не горит. Опять заболела, бедняжка.

– Так и есть. Голова тяжёлая как чурбан. Мои ушли на огород, а я вот никак не могу собраться с силами, чтобы по дому хлопотать. Ты уж прости, Эцуко, за моё «гостеприимство».

– Что ты несёшь? За что прощение просишь? Ну-ка присядь, Чиэко. Давай, давай! Я сейчас быстро огонь разведу.

Каори сглотнула пересохшим горлом комок плотной слюны. Вот так попала? Как же выбраться наружу? Тем временем бойкая Эцуко загрохотала дровами, задребезжала кочергой и беспрерывно болтала, обращаясь к невидимой для Каори собеседнице.

– Я чего пришла-то. Ты знала, что твой сын вчера вечером ходил в перелесок? Нет? Так я тебе расскажу. Видели, как он выходил из этого проклятого места с толстопузым Кума.

Чиэко ахнула. Затрещали дрова, и через узкие отверстия в ящик проник свет. Каори лежала на боку, поджав под себя ноги и ощущая нарастающую боль в мышцах. Под щекой омерзительно чавкали кишки.

– Слушай, Чиэко, не зря рыбаки обходят стороной перелесок. Это обиталище демонов и всякой дурной нечисти. Неужто им под землёй, в Стране Жёлтых Вод, тесно, что они наверх поднимаются? Ой-ой-ой! Говорят, в том перелеске молись – не молись, всё равно погибнешь. И хорошо, если встретишь духов деревьев – ко-дама, они безвредные. А кровожадные оборотни? Поговори с сыном, он ведь разумный юноша.

Каори перестала дышать, чувствуя, что её вот-вот вывернет наизнанку. Она представила мальчика, спящего на мшистом камне, и чудовищ с ненасытными глотками, нависающих над ним. Бежать! Бежать к нему! Защитить, накрыть своим телом, чтобы ни одна тварь не прикоснулась к нежной шелковистой коже. Но Эцуко и не собиралась уходить – уже мыла посуду.

– Внучок-то мой начал ходить. Ага! Время пролетело так быстро. Кажется, недавно родился. Утром разбил лобик себе. У меня же крыльцо высокое, ты знаешь. А он повадился там играть. За маленькими глаз да глаз нужен. Ни на секунду не оставишь.

Последние слова – обухом по голове. Больше нельзя ждать! Выпрыгнуть из ящика и изо всех ног броситься в бамбуковые заросли. Эти женщины и опомниться не успеют. Каори резко откинула крышку, со стоном выпрямилась и, спотыкаясь, понеслась на улицу. Ладонь прижала к горловине кувшина – не пролился бы фруктовый настой. Боковым зрением ухватила ошарашенные женские лица, раскрасневшиеся от жара очага. Кто-то кричал вслед; сгорбленная старуха, бредущая по пыльной дороге, взмахнула кривой клюкой.

Каори взобралась на холм и ринулась в перелесок. Теперь всё было по-другому. Тени сгустились, срослись в одно тёмное пространство. В изгибах деревьев виднелись искажённые страхом лица, среди листвы качались обуглившиеся головешки. Каори знала, что это неправда, это всего лишь разыгравшаяся тревога рисовала полные жути картинки.

Она прибежала на место, где оставила ребёнка. Какой-то первобытный ужас перекрутил в животе внутренности – на камне никого не было. Хотелось заорать, только вот горло распухло от быстрого бега. Крики превратились в судорожные всхлипы. Она спрятала узел в папоротник, потому что в глубине души всё же надеялась, что малыш уполз совсем недалеко.

Тем временем стало темнеть. Солнце спряталось за рваными клоками туч. Поднялся ветер. Каори звала малыша, но очень тихо. Вспоминала слова женщин из деревни и боялась призвать злых духов.

– Мальчик, ты где? – то раздвигала кустарники, то замирала, вслушиваясь. Тишина, как вдруг – шорох в можжевеловых кустах: или малыш, или мелкий зверёк. Каори побежала на звук, раздвинула колючие ветки и ослепла от яркого света. На небольшой полянке, окружённой молодыми дубами, на папоротниковом облачке сидел ребёнок и что-то увлеченно грыз, а вокруг него неспешно двигались световые шары. Когда какой-нибудь шар останавливался, можно было разглядеть очертания невысокой хрупкой фигурки, головы неправильной формы и широко раскрытых чёрных глаз. Ко-дами, догадалась Каори и облегчённо выдохнула. Говорят, они безвредны.

Осторожно, чтобы не спугнуть лесных духов, подошла к малышу. Ко-дами отпрянули, но по-прежнему миролюбиво гудели, щёлками и постукивали, общаясь на только им известном языке. Мальчик радостно протянул ручки. Его личико и грудь были вымазаны чем-то красно-коричневым. Ягоды? Орехи?

– Здравствуй. Я принесла тебе бобов, но ты, кажется, уже не голоден, – улыбнулась Каори и низко поклонилась ко-дами. Они загудели чуть громче. – Я нашла тебе дом. Люди там неплохие. И мальчик твоего возраста, ну, может чуть старше. Непоседа. Переночуем здесь, а на рассвете я отнесу тебя в деревню и оставлю на пороге. Там тебе будет лучше.

Она погладила мальчика по спинке. Да он же замёрз! Каори собиралась было вернуться к камню, чтобы забрать узел с едой и укутать малыша в ткань, но ко-дами тревожно защёлками и беспорядочно запрыгали, то плюхаясь на землю, то поднимаясь к вершинам деревьев. Раздались леденящие душу стоны, а потом отчётливые звуки: каран-коран-каран-коран – так стучат деревянные гэта.

Ребёнок испуганно заплакал. Каори подхватила его и прижала к себе. И тут появились они. В тёмных просветах между стволами засеребрились женские фигуры в грязно-белых кимоно, треугольных наголовниках на растрёпанных волосах, с безжизненно бледными лицами и безвольно свисающими руками. Ко-дами, вопя и причитая, бросились врассыпную, словно осенние листья под дуновением сквозняка.