Эксперт № 01 (2013)

Но почему-то никто за все это время не смог сказать простую вещь: Юстиниан допустил обычную онтологическую ошибку. Ведь если душа и тело соприродны друг другу, то церковь и государство разной природы. «Царство мое не от мира сего». Нельзя сравнивать несовместимые вещи и делать это чуть ли не догматом церкви, который сегодня пытаются всячески воспроизводить. Более того, когда эта благочестивая иллюзия воспринималась как догмат, это всегда заканчивалось катастрофой. Пример — Алексей Михайлович и патриарх Никон. Когда патриарх становится «собинным другом» царя. Казалось бы, ну такая симфония — симфоничней быть не может. И все заканчивается расколом — катастрофой для Российского государства, которая отзывается до сих пор и еще долго будет отзываться.

— Современная католическая мысль сейчас часто обращается к словам о христианах как о соли земли. Бенедикт Шестнадцатый сказал, что христиане должны считать себя творческим меньшинством, которое должно служить в чем- то чужому миру. Вы разделяете его слова?

— Взгляды церкви на этот счет разные. Но я бы не хотел, чтобы это воспринималось как свидетельство раскола. Напомню в связи с этим слова Блаженного Августина о церкви, процитированные патриархом Кириллом в своей интронизационной речи: «В главном — единство. Во второстепенном — свобода. Во всем любовь».

Я думаю, с этим надо согласиться. Мне сложно говорить о других православных странах, например о Греции. Но мы всегда должны реально смотреть на мир и судить по реальным его плодам, по тому, как живет народ, что он ценит и от чего легко отказывается, как легко он действительно может оправдать свои самые низменные поступки. Мы должны признать, что живем в совершенно нехристианском государстве, в пока еще не христианской стране, которая, может быть, и готова стать христианской, но путь этот очень непростой. И когда мы поймем, что в нашей стране активных христиан немного, тогда мы поймем, как говорить со всеми остальными, теми, кто, может, частью души, исторической и культурной памяти ощущает себя христианином. И тогда надо искать к каждому человеку конкретную дорожку.

Нас очень мало — это очень важно говорить. Нас мало, и это хорошо. Потому что тогда слова о нравственных ценностях и о том, что значит быть настоящим христианином, должны быть прежде всего обращены внутрь самой церкви. Нам самим надо наконец-то стать по-настоящему христианскими людьми. В последнее время я отчетливо слышу слова Христа: «Я сын человеческий». Христос во всей полноте стал человеком и дает нам возможность, тоже через Него, стать такими же. Что это значит? Любимейшие мои слова апостола Павла: «Братья, в каждом из вас должны быть те же самые чувствия, что и во Иисусе Христе». Во Христе мы, христиане, способны научиться чувствию (у нас их всего пять: обоняние, осязание и так далее), то есть видеть, слышать, вдыхать, ощущать мир, как Христос.

У Клайва Льюиса есть роман «Пока мы лиц не обрели», он, может, к христианству не имеет отношения. Так вот, пока мы по-настоящему не обрели христианских лиц, как мы можем обратиться ко Христу? Но как только лица человеческое и Христово встретятся — тогда состоится все! Человек, смотрящий на Христа, необыкновенно красив. А как только он от Христа отворачивается, он теряет внутреннюю красоту и человечность.

Мы потеряли все человеческое в нашей ужасной российской истории, когда в человеке все уничтожалось, до сих пор люди считаются грязью под ногами. Мэр Читы сожалеет, что нет лицензии на отстрел бомжей. И мы во многом с ним согласны: бездомные мешают нам своим запахом, они не люди для нас, лучше бы их не было. Но как только не будет их, не будет и нас. Если мы видим в них людей — мы существуем, если нет — нет.

— Напрашивается наивный вопрос: а что значит увидеть в человеке человека?

— Когда вы воспринимаете человека целиком, вне зависимости от его облика и взглядов. Например, я верующий, а он агностик, он либерал, а я-то другой. Он мой враг. И все: я не увидел в нем человека, а он — во мне.

Нужны друг другу

— Что можно сделать с той окрошкой, которую представляет собой сейчас общественное сознание? Может, как представитель церкви, вы посоветуете вернуться к религии или укажете хотя бы приблизительный путь?

— К религии нельзя вернуться исключительно при помощи погружения в нее или ее преподавания. Есть много иных способов. Путь к Богу — это прежде всего путь осмысления самого себя. Часто он начинается с воспитания чувств: ощущения, понимания, переживания собственной боли и другого человека, сострадания. Волонтерское движение, например, очень этому способствует: вспомните Крымск, сбор средств нуждающимся в соцсетях и так далее. Люди просыпаются. Они могут чувствовать, могут вернуться к религии через осмысление себя.

— В Западной Европе, в отличие от России, человеку сочувствуют. Но это человеколюбие принципиально светское.

— На самом деле на Западе происходит примерно то же, что и в России. Но в России всегда все делается с ужасающей обнаженностью. Это страна контрастов и резкости. На Западе же все под определенным гламурным флером, под таким симулякром настоящего гуманизма. По сути же процесс один и тот же. Мы говорим о тех социальных гарантиях, которые есть на Западе. Действительно, в Европе, например, невозможно представить, чтобы где-нибудь в интернете висели картинки с детьми, умирающими от болезни, потому что у них не хватает денег на операцию. Там другие социальные дома для престарелых, нищих, но суть-то все же немножко другая. Несмотря на то, что основа всего этого все-таки христианские потенции, не разрушенные европейские традиции, которые еще долго будут по инерции работать. Благополучному и уверенному в себе европейцу гораздо проще заплатить деньги за свою безопасность: чтобы бомж был накормлен, а преступник в тюрьме был окультурен и адаптирован к нормальной жизни. Еще какие-то вещи пусть будут сделаны так, чтобы лично это касалось обывателя в самой малой степени. Идея такая: иди, я заплачу деньги, то есть я не буду отстреливать тебя, как губернатор Читы. Но я лучше заплачу, чтобы тебя не видеть и не слышать, чтобы ты в мою жизнь не входил. Просто система-то более развита и цивилизована. Но осмысление, по сути, сводится все больше и больше к одному и тому же: я не хочу тебя видеть.

— Возникает вопрос: в какой- то период истории христианского мира, западного либо восточного, испытывали ли люди другие чувства и приводило ли это к каким- то сдвигам и важным эффектам?

— Мир не может двигаться такими векторами. Либо он идет туда, либо в другую сторону, и все идут строем. Все идут ко Христу, к светлому Царствию Небесному, или все такими же стройными рядами с плакатами идут в противоположном направлении. Я думаю, это всегда сложный процесс, потому что человечество — это потрясающе сложный организм взаимодействия. Если мы говорим о человеке как об образе Божьем и говорим о Боге как об источнике человека и человечества, и видим сотворение мужчины и женщины, то примитивно думать, что это просто творение полов. Потому что до человека сотворен животный мир, и сотворен он в образах разных полов. То есть полы совершенно животного мира, который уже есть, плодятся и размножаются. А когда мир творится в двух человеческих ипостасях, то мир творится как человечество и как Церковь. Мир творится в двух разностях.