Эксперт № 26 (2014)
Шрифт:
Да никто. Сын перчаточника, не получивший систематического образования. Посредственный актер, удостаивавшийся даже в собственных пьесах играть роли второго плана. Рано женился, сразу обзавелся детьми и не удосужился обучить их читать и писать. Бросил семью, уехал в столицу, жил там на съемных квартирах, давал деньги в долг под проценты и выбивал их из должников через суд. Словно заранее исполняя завет своего переводчика Пастернака, провозгласившего: «Не надо заводить архивы, над рукописями трястись», Шекспир не потрудился оставить никаких материальных свидетельств о собственном существовании, кроме завещания, в котором ни словом не упомянул о своих пьесах, зато определил судьбу принадлежащей ему «второй по качеству кровати со всеми принадлежностями». После его смерти она досталась его жене Энн Хатауэй, с которой он прожил вместе всего лишь семь лет из тех тридцати, пока длился их законный брак. С этого завещания, которое нашли в 1747 году, и ведет отсчет история «шекспировского вопроса», который сам по себе превратился в еще одну, уже посмертную, трагедию Шекспира, где ему наконец досталась если не главная, то одна из главных ролей.
MIRAMAX
Его биография, воссозданная по косвенным свидетельствам, производит удручающее впечатление: личность автора слишком несоразмерна его текстам. Разочарование, которое приходится испытывать литературоведам, сопоставимо с теми чувствами, которые пришлось пережить провинциалу Гоголю, оказавшемуся в девятнадцать лет в Петербурге и решившему познакомиться с Пушкиным. Предание гласит, что, прибыв к нему в дневное время и узнав, что тот все еще спит, малороссиянин предположил, что ночью поэт писал стихи, и каково же было его разочарование, когда выяснилось, что Пушкин всего лишь играл в карты.
Разочароваться есть от чего не только Гоголю. Для Пушкина, которого Достоевский возвел на пьедестал выразителя «всеевропейского и всемирного назначения русского человека», игра в карты была всепоглощающей страстью. Литературовед Бенедикт Сарнов в одной из своих книг приводит шокирующий факт: «Собравшись жениться, он [Пушкин] обратился к царю с просьбой, чтобы государь распорядился выдать ему вперед — в счет его жалованья историографа — тридцать тысяч рублей. Государь просьбу удовлетворил. Получив эти деньги, Александр Сергеевич просадил их в карты за одну ночь». Удивляет не столько то, каким образом певец вольности («И днесь учитесь, о цари: // Ни наказанья, ни награды, // Ни кров темниц, ни алтари — // Неверные для вас ограды») распорядился займом, сколько то, что не постеснялся одолжиться у царя, который всего несколько лет назад подавил восстание с участием его ближайших друзей, лично участвовал в допросах заговорщиков, ужесточил цензуру, усилил политический сыск и к тому же затеял кровопролитную войну на Кавказе. Пушкина все это не смутило.
По версии, представленной в фильме Роланад Эммериха «Аноним» (2011),настоящим автором произведений, приписываемых Шекспиру, является граф Оксфорд (актер Рис Иванс)
Columbia Pictures
Он не единственный среди русских литераторов, оказавшихся в плену у азартных игр. Лиля Брик, в 1920-е сопровождавшая Маяковского в его поездке в Берлин и мечтавшая, что они вместе будут любоваться чудесами искусства и техники, вспоминает: «…посмотреть удалось мало. У Маяковского было несколько выступлений, а остальное время… Подвернулся карточный партнер, русский, и Маяковский дни и ночи сидел в номере гостиницы и играл с ним в покер… Так мы прожили два месяца». Что говорить про самого Достоевского, взявшегося играть в рулетку в свадебном путешествии и проигравшегося до такой степени, что пришлось закладывать обручальное кольцо только-только обретенной им супруги.
Пушкин, периодически рефлексирующий по поводу личности автора и его произведений, пишет Вяземскому по поводу открывшихся подробностей личной жизни Байрона: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок — не так, как вы — иначе…» (1825). Здесь он все еще противопоставляет художника «толпе» и настаивает на его исключительности. Чуть позже Пушкин снижает пафос и выводит ставшую классической формулу соотношения быта и бытия для автора, которая многое объясняет и даже примиряет его с той самой «толпой»: «Пока не требует поэта // К священной жертве Аполлон, // В заботах суетного света // Он малодушно погружен; // Молчит его святая лира; // Душа вкушает хладный сон, // И меж детей ничтожных мира, // Быть может, всех ничтожней он» (1827).
Но одним только осуждением со стороны общественности превратности судьбы писателя, которому ничто человеческое не чуждо, не исчерпываются. Суть претензий может быть и такова: «Где ж правота, когда священный дар, // Когда бессмертный гений — не в награду // Любви горящей, самоотверженья, // Трудов, усердия, молений послан — // А озаряет голову безумца, гуляки праздного?» Сравните фрагмент монолога Сальери из «Маленьких трагедий» Пушкина со словами Феоктиста Березовского, сказанными им по прочтении рукописи Шолохова: «Я старый писатель, но такой книги, как “Тихий дон”, не мог написать. Разве можно поверить, что в 23 года, не имея никакого образования, человек мог написать такую глубокую, такую психологически правдивую книгу?» Один из самых ярых отечественных антистратфордианцев Илья Гилилов заходит к Шекспиру с другой стороны: «Неграмотность всей семьи Уильяма Шакспера (так у автора. — “Эксперт” ), отсутствие подтверждений, что и сам он умел хотя бы читать и писать или что в его доме когда-либо водилась такая вещь, как книга, и являются главными фактами, вступающими в непримиримое противоречие с тем, что говорят о своем авторе шекспировские произведения».
Сыну скупщика скота Шолохову тоже досталось не только за молодость, но и за его четыре класса гимназии вкупе с курсами для продинспекторов. Благо что в истории мировой литературы хватает примеров авторов, «учившихся чему-нибудь и как-нибудь», но Шолохов, живущий в принципиально другой информационной среде, нежели Шекспир, которого обвинения в ложном авторстве настигли через сто тридцать лет после смерти, вынужден был выдерживать обвинения в плагиате с момента появления
своего первого романа на свет. После того как «Тихий Дон» был официально признан главным советским произведением о Гражданской войне, а сам Шолохов — «великим русским писателем», эта дискуссия искусственным образом прекратилась, а десятилетия спустя возобновилась с новой силой. Она не прекращается и до сих пор, даже после того, как удалось обнаружить рукописи «Тихого Дона», провести их графологическую, текстологическую и идентификационную экспертизу, убедиться в их подлинности и выпустить факсимильное издание. Это произошло всего восемь лет назад и почти восемьдесят лет спустя после того, как возник «шолоховский вопрос».
Так выглядит современное здание театра «Глобус», где были представлены пьесы Шекспира, написанные в начале XVII века
Фото: ИТАР-ТАСС
Жизнь после «Тихого Дона» оказалась главным испытанием для писателя. За каждый идеологический конфликт, в который он ввязывался, за публично высказанное критическое мнение Шолохову приходилось платить новой чередой обвинений в плагиате, которые следовали в том числе от нажитых им таким образом недоброжелателей. Для кого-то он превратился в живой памятник самому себе, а для кого-то — в олицетворение советской системы, со всеми присущими ей достоинствами и недостатками. Даже написание «Поднятой целины», сопоставимой с «Тихим Доном» по масштабу и степени таланта, для тех, кто сомневался, только подлило масла в огонь и дало повод для новых сомнений. Александр Солженицын в предисловии к книге с антишолоховскими материалами «Стремя “Тихого Дона”» в 1974 году пишет: «Да один только натужный грубый юмор Щукаря совершенно несовместим с автором “Тихого Дона”, это же сразу дерет ухо — как нельзя ожидать, что Рахманинов, сев за рояль, станет брать фальшивые ноты». Не избежал упреков в отсутствии объективности и Нобелевский комитет, присудивший с подачи Жан-Поля Сартра Шолохову премию в 1965 году. Другой нобелевский лауреат, Иосиф Бродский, открыто придерживался версии, что слишком благоприятным фоном для ее присуждения послужил предшествовавший ему многомиллионный заказ шведским верфям на строительство судов для СССР. В разговоре с Томасом Венцлова он отрицает авторство Шолохова и сравнивает приписываемый ему роман с «Унесенными ветром» Маргарет Митчелл, которая, по его словам, «даже и получше будет».
Сравнение «Тихого Дона» с мегабестселлером Митчелл (почти ровесницы Шолохова, почти одновременно с ним начавшей писать, но так и не рискнувшей взяться еще за одну книгу), которое на первый взгляд может показаться нелестным, напоминает о том, что «Тихий Дон» не в последнюю очередь захватывающее чтение, текст, который заставляет неотрывно следить за развитием сюжета, чем выгодно отличается, например, от многотомного солженицынского «Красного колеса», тоже романа-эпопеи и охватывающего тот же временной период, что и «Тихий Дон». С момента широкой публикации главный труд жизни вермонтского затворника приобрел репутацию одного из самых трудночитаемых литературных произведений. Но если допустить, что роман Шолохова — это не только лихо сконструированный сюжет (умаляемый таким безусловным интеллектуальным авторитетом, как Бродский), и взять соотношение увлекательность — глубина содержания и учесть при этом совершенство стиля (чем не отличались ни Толстой, ни Достоевский), то «Тихий Дон» сопоставим (при всей условности этого сравнения) разве что с драматургическими сочинениями Шекспира. Во всяком случае, предположение, что помимо сходства некоторых жизненных реалий Шекспир и Шолохов — равновеликие литературные величины, не будет слишком большим преувеличением.
Так выглядит кабинет Михаила Шолохова в доме-музее писателя в станице Вёшенская, где он провел большую часть жизни
Фото: ИТАР-ТАСС
Судьба сразу поставила и того и другого в чрезвычайные обстоятельства. И тому и другому достались не самые лучшие для литературных трудов времена. Оба жили отнюдь не в золотой клетке, над обоими висел готовый сорваться в любую секунду дамоклов меч. Но именно в этот момент человечеству остро требовались тексты, которые запечатлевали и осмысляли окружающую действительность. Она словно бросала вызов, и они оказались теми, кто его принял. Они не побоялись запрыгнуть на литературную вершину, не имея никаких на то оснований. Они нашли в себе силы взяться за перо и бумагу и войти в мир, где их никто не ждал. В результате признание за обоими авторства все-таки требует некоторого перехода за пределы рациональных представлений о мире — отрицать намного проще: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Но в этом случае в воздухе повисает вопрос: кому еще могла быть выгодна эта игра, кроме тех, чьи имена по-прежнему стоят на афишах и на обложках книг? Из них двоих Шолохов оказался более благополучен, но за это ему пришлось дорого заплатить. Рукопись третьего романа «Они сражались за родину» он сжег, а четвертый так и не начал, предпочитая вести жизнь обывателя. Скорее всего, яд подозрений в плагиате, подсыпаемый ему «коллективным Сальери», смешанный с не менее опасным ядом лести, все-таки на него подействовал. Страх оказаться не равным самому себе, написавшему «Тихий Дон», пересилил желание создавать что-то новое. Хорошо, что Шекспир, по крайней мере, от этого был избавлен.
Hi-End
section class="box-today"
Сюжеты
Культовая вещь:
Hi-End
10 российских культурных брендов, известных в мире
/section section class="tags"
Теги
Потребление
Бизнес
Гаджет
Культовая вещь
/section