Экстремист

— Ничего, — генерал неопределенно махнул в сторону. — Есть одна проблема, но ею другие занимаются. Если не сложится, тогда — пожалуйста.

— Надыбить оружие нового поколения? — предположил я. — Всегда готов.

— Алекс, рано пока об этом, — взглянул на свои часы. — О! Мне пора.

— Хорошие ходики, — заметил я. — «Командирские».

— Подарок, — и начал движение к подъему высокопоставленного тела.

— И все? — удивился. — И надо было будить меня в шесть утра?

— Нет, не все, — снова сел на лавочку. — Ты держи своих в ежовых рукавицах.

— Что такое?

— Вчера Резо пристроил скандал в зале Чайковского. Нехорошо. Мешал проводить мероприятие. Рояль треснул. Общественность считает, что это происки шовинистов-националистов. У нас что, Хулио меломан?

— Да, — признался я. — На балалайке играет. И лютне.

— Лютне?

Птичье бомбометание завершилось точным попаданием. На плечо генерала Орехова, который сидел на моем прежнем месте.

Мой боевой товарищ выматерился. От мата все птахи передохли, а телохранители приблизились. Плохо работали чекисты, плохо. Не защитили Тело от бомбовых напалмовых зарядов. А если бы бегемоты летали?

— Как чувствовал, еп`вашу мать! — пригрозил генерал присмиревшим птичкам. — Бывай. И хватит самодеятельности.

И удалился в чувствах расстроенных на новый квадрат, где свободных пичуг уже вывели как класс. По причине говняшек едких, точно серная кислота.

А нечего искать теплое местечко под солнцем. Все подобные метания заканчиваются вот таким вот исходом. Печальным — иногда летальным.

… Первым, кого я встретил по возвращению в Комитет, не считая секьюрити, была Марья Петровна. Ей я решил воздвигнуть памятник нерукотворный при жизни. А лучше премию за ударный социалистический труд. В размере месячного оклада генерального директора фирмы. О чем я и попросил господина Свечкина. И он без вопросов подмахнул приказ.

Я поинтересовался у оператора сортиров: Петюня не обижает?

— Что ты, сыночек, шелковый. Не пьеть. Дюже поменялся. И чегось это с ним, вот удивляюсь?

— Решил начать новую жизнь?

— Грит, поеду на земельку, на дедовскую. Земелька, грит, тянет, а руки золотые…

— Ну и слава Богу.

— Ужо и я с ним, — вздохнула старушка. — Чегось тут я одна?

— Возьмем шефство, Марья Петровна.

— Поеду до родной сторонки. — И вспомнила. — Ботинки-то не жмуть?

— Ботинки? Ах, туфли. Нет, не жмуть. Спасибо.

— Ну и добре.

Солгал самую малость. Штиблеты были мне малы. На три размера. И я отдал их диверсанту Куралеву. На зависть всей группы.

Затем я провел совещание с полковником Бибиковым и частью его секьюрити, учинив им разнос с употреблением великого и могучего.

Трудно с академиками, профессорами и м.н.с., но надо работать. Нас мало — это не Рост-банк, где полторы тысячи нахлебников, в которых верит господин В.Утинский. И зря верит. Нет такой силы, способной уберечь его от выгребной ямы вечности.

Все поняли, что господина банкира я люблю, как сводного брата в гробу. И что лучше никого не допускать в здание — вообще. В интересах тотальной безопасности.

Закончив совещание, я остался один и уж было решил — скоро день перевалит к вечеру и… И дверь кабинета открылась. А глаза мои закрылись. Открыл я их, когда ущипнул себя — больно.

На порожке… Нет, не банкир, вооруженный историческим пулеметом Максим. Во всем блистательном американском образе жизни стояла Анна Селихова, моя младшая сестричка, уехавшая за Океан сто лет назад.

— Анка, ты как сюда?! — дико заорал я.

— Самолетом, братик, — улыбнулась как в Голивуде.

— Тьфу! Я не про это. Ты как прошла сюда?

— Ножками, братик, — удивилась. — Саша, что с тобой? Опять все не так?

— Извини, садись, — и гаркнул по селекторной связи. — Бибикова?! Обедает?.. Передайте — уволен! К такой-то матери!

— Алекс, а КЗОТ? — пошутила Аня, осматриваясь. — Все родное, дорогое, — открыла сумочку, выудила пачку сигарет. — Живете, как в колхозе.

— Живем, хлеб жуем, — буркнул я. — У вас тоже колхоз. Только передовой.

— У нас хороший колхоз, — сказала. — Если сажают, то не выпускают.

— Прости, что меня выпустили, — развел руками. — А ты откуда все знаешь?

— Сашенька, обижаешь, мир не без добрых людей.

— Орехов, что ли?

— И он тоже. И потом — мы родня кровь?

— Родная.

— Тогда какие вопросы, — улыбалась светской львицей. — Лучше скажи, как Полина? Или уже развелся?

— Обижаешь, сестричка. У меня любовь. И вообще — собираемся рожать.

— Да ну? — засмеялась и высказала мнение, что могут рухнуть в бездну вечности империи, страны, города, а мы все куем маленьких и куем.

— Мы — кузнецы, и дух наш молод, — ответил с гордостью. — Куем редко, да метко.

Прервал нашу беседу на вольную тему стук в дверь. Еще один кузнец счастья? Бибиков. Вызывали, Александр Владимирович? Присутствие сестрички помешало уволить служаку. За что, Александр Владимирович? За беспрепятственное проникновения на стратегический объект посторонних лиц. О чем я, вашу секьюрити мать, талдычил два часа на производственном совещании?

Клацая челюстью, подполковник помчался искать стрелочника. Младшенькая же продемонстрировала паспорт представителя ООН. И гражданина Мира.

— Ну и что? — удивился я. — А спецпропуска нету.

— Алекс, иди к черту, — не выдержала служебного рвения. — Лучше пошли похаваем, как ты выражаешься. Я приглашаю.

Когда меня приглашают перекусить антрекотом в обстановке приближенной к антуражу Версальского дворца, то, как говорится, милости просим, салфеточку за пищик.

Перед приемом пищи я-таки успел вставить фитиль молодым гвардейцам, дежурившим на вахте: бдительность не терять.

— Никого не пущать. Я забуду пропуск, и меня, — требовал дисциплины. Что за улыбочки?

— Мальчики, не бойтесь, он добрый, — обняла меня за плечи Анна, подрывая тем самым авторитет. — Пошли, боец. Голодный мужик может укусить.

На улице нас ожидал белый Lincoln с бумерангом на багажнике — знаком качества ударного каппроизводства, и два товарища негра: телохранитель и шофер, чернее африканских ночей. Я поприветствовал их сжатым кулаком, мол, Рот-фронт, угнетаемые братья, и мы поехали в ресторан «Метрополь».

Хотя это обстоятельство напрягало меня и мой кошелек. Приглашен на праздничный жор, уже уплаченный, да вдруг захочу приобрести безделушку. Сестричке, неожиданно явившейся. Или жене. Или любимой теще. А в штанах, в смысле, кошелке — одна фига отечественного производства. Что делать? Не знаю. Авось прорвемся с Божьей помощью…