Экватор

Она сразу же отвела его на кухню своего дома, подала ему холодный лимонад, чтобы снять дорожную усталость, и показала ему стоявшее на огне жаркое из курицы и сладкого перца, блюдо, приготовлением которого, судя по всему, она же сама и руководила. Мария-Аугушта представила ему управляющего плантациями, сеньора Албану, пятидесятилетнего мужчину, с желтоватым, вероятно, от перенесенной малярии лицом. Он был субъектом довольно мрачным и неприветливым, говорил мало, и во взгляде его сквозило недоверие. Хозяйка сказала, что унаследовала его от своего отца. Тот нанял его надсмотрщиком как раз, когда Мария-Аугушта вышла замуж за офицера из местного гарнизона, командированного сюда из Ламегу, на севере Португалии. Албану служил верой и правдой отцу все последние шесть лет его жизни. Мать, у которой Мария-Аугушта была единственной дочерью, умерла значительно раньше, когда ей было всего три года, и в Албану она всегда видела кого-то вроде старшего брата. Он водил ее каждое утро в школу в поселке Триндаде, потом встречал, стоя в тени дерева с двумя лошадьми, защищал ее от вспышек отцовского гнева и наряжал вместе с ней молодое деревце, которое они ставили раз в году посреди двора, чтобы хоть как-то в этих далеких тропиках обозначить наступавшее Рождество. Сеньор Албану, слушавший все это молча, сидя за столом с тарелкой супа, был потом ее свидетелем на свадьбе, а позже ее главной опорой в жизни, когда лейтенант Матуш скончался. Его смерть наступила после тяжелой агонии на фоне лихорадки, после шести лет замужества и жизни на плантациях; муж ее (она тяжело вздохнула) не оставил ничего, что могло бы стать его продолжением — ни детей, ни состояния, ни достойной пенсии, ни домика где-нибудь в Португалии — хотя бы для того, чтобы, после смерти всех близких, вернуться туда, откуда давным-давно уехали и ее предки. Решившись однажды поехать в Португалию и проехав сначала обычным для всякого знакомящегося со страной маршрутом, она съездила-таки на север, в Ламегу, напрасно проискав там хоть какие-то следы родословной своего покойного мужа. Потом она посетила Лиссабон и Каштелу Бранку в поисках собственных дальних родственников. Они встретили ее, как какого-то экзотического зверька из далекой Африки, и она спешно вернулась к себе на Нова Эшперанса, где у нее было единственное близкое ей живое создание, которое она знала с детства, где ей было знакомо пение каждой птицы и где, к огромному удивлению Луиша-Бернарду, она знала по имени каждого работавшего на нее черного батрака. Все, что принадлежало ей, было рядом, и не стоило искать другой мир, потому что его попросту не существует. Хотя, как ему также удалось позже выяснить, несмотря на внешние признаки, Мария-Аугушта не жила оторванной от этого мира: она выписывала журналы на португальском и французском, языке, который она выучила в детстве с француженкой, женой тогдашнего губернатора, заказывала многочисленные литературные новинки из лиссабонских книжных магазинов, читала Эсу, Антеру [43] , Камилу [44] , Виктора Гюго, Мольера и даже Сервантеса. Дамы из местного общества ее ненавидели и постоянно плели вокруг нее интриги, но никто из них так и не дождался от Марии-Аугушты капитуляции.

43

Антеру Таркиниу де-Кентал (1842–1891), португальский критик и поэт-лирик.

44

Камилу Каштелу Бранку (1825–1890), писатель, драматург и поэт; ввел в португальскую литературу жанр «бытовой повести».

За столом она была даже слишком оживлена и говорлива. Луиш-Бернарду, мысленно представив ее в лиссабонском обществе, пришел к заключению, что там такое поведение для дамы все-таки было бы неуместным. Физически, она несколько излишне «выставляла себя», что контрастировало с ее положением и вдовьим статусом женщины лет тридцати семи — тридцати восьми, по его расчетам. Она была высокого роста, с полной, выступающей вперед грудью. В ее глубоком декольте периодически появлялся и снова исчезал медальон с портретом, вероятно, ее покойного мужа. В разговоре она и сама то выуживала его оттуда каким-то рассеянным жестом, то снова погружала внутрь. Черные длинные волосы были собраны на голове полукруглым черепашьим гребнем, оставляя по обе стороны лица два длинных, слегка небрежных локона. Жесты ее в разговоре за едой были не слишком сдержанными, что свойственно женщинам с устоявшейся репутацией в обществе, а платье из белого хлопка — длинное, до пят, в красных розах, с легким, грубоватым квадратным вырезом, идущим от плеч вниз к груди, вызвало бы, наверное, улыбку у лиссабонских модниц. Лицо ее, сильно загорелое, что в то время было немодно, было довольно простым, с грубоватыми чертами, но вполне приятным, глаза черными. Мария-Аугушта не была той дамой, с которой лиссабонскому кавалеру Луишу-Бернарду захотелось бы прогуляться бы по центральной столичной улице или стать завсегдатаем ее салона. Но здесь, вдали от общепринятых норм, ее фигура, манеры и разговор воспринимались им как приятное развлечение. Она создавала вокруг себя атмосферу чего-то хорошо знакомого и расслабляющего, как отошедшая от дел прима, которую вы навещаете в ее провинциальном поместье, как олицетворение чего-то благоприятного, первозданного и сулящего легкое отдохновение.

После обеда, по-прежнему в компании молчаливого Албану, они отправились прогуляться верхом по вырубкам. Приближалась «гравана», сухой сезон, уже не было так жарко, как месяц назад, и влажность уже не была настолько всеохватывающей, чтобы падать прямо с небес на плечи и потом стекать вниз. Мария-Аугушта часто останавливалась, чтобы заговорить с женщинами или работниками плантаций, спрашивая тех о болезнях, о том, как дети, или просила дать ей кувшин воды. Иногда они уходили в сторону от дороги, вдоль которой росли кокосовые пальмы, и она показывала гостю что-нибудь любопытное, какой-нибудь красивый вид. Иногда она просто вспоминала с Албану какой-нибудь забавный, произошедший именно на том месте эпизод. Здешнее хозяйство было гораздо менее современным и технически оснащенным, чем те лучшие образцы, что Луиш-Бернарду видел до этого. Не было железнодорожной узкоколейки, деревня, где жили рабочие, а также сельскохозяйственные постройки были значительно меньших размеров, да и сама работа была не такой интенсивной: Мария-Аугушта явно не планировала ездить каждую весну в Париж или приобретать дом в престижном лиссабонском районе.

По дороге назад, спешившись и никуда не торопясь, они вели между собой непринужденный разговор. По ее просьбе, Луиш-Бернарду рассказал о своей семье, о работе и жизни в Лиссабоне. Они говорили даже о политической ситуации, и он объяснял ей, в общих чертах, что представляет собой страна, которая была и ее тоже, но которую она почти не знала. Все это время он ни разу не почувствовал себя губернатором, приехавшим с инспекцией, а, скорее, каким-нибудь кузеном, навещавшим в провинции свою дальнюю родственницу. После первого получаса разговора он потребовал, чтобы Мария-Аугушта перестала обращаться к нему «сеньор губернатор». Если бы не постоянно находившийся в их компании «сеньор Албану», который, отвечая на его вопросы, также обращался к нему как к «сеньору губернатору», то со стороны, когда к концу дня они возвращались в Большой дом, их можно было бы принять за троих друзей, идущих с прогулки.

Они присутствовали на вечернем сборе, после чего Луиш-Бернарду впервые отправился в предназначенную для него комнату, самую первую из шести небольших помещений, расположенных одно за другим на верхнем этаже дома. Как он и предполагал, спальня оказалась очень простой, без особой роскоши. Ее окна выходили на задний двор с видом на гору, над которой уже начинало садиться солнце. Он принял ванну в единственной ванной комнате на этаже, наскоро вытер волосы полотенцем, слегка побрызгался захваченным с собой одеколоном и надел обычные брюки, белую рубашку и бежевый льняной жилет с пуговицами из слоновой кости. Засунув во внешний карман жилета сигару, он спустился на веранду.

Мария-Аугушта заставила себя подождать, примерно минут тридцать, прежде чем тоже спустилась. Пока ее не было, Луиш-Бернарду развлекался, потягивая джин-тоник и пытаясь разговаривать с сеньором Албану. Этот персонаж нисколько не раздражал его, однако сказать обратное было бы неправдой: его взгляд и голос были отмечены откровенным недоверием к собеседнику, и Луиш-Бернарду пытался понять, предназначено ли это ему лично или всему человечеству, в целом.

— У вас здесь семья, сеньор Албану?

Тот искоса посмотрел на губернатора, явно недовольный тем, что кто-то вмешивается в его личную жизнь.

— Нет, у меня ее нет.

— Вы не женаты?

— Нет, сеньор губернатор, не женат. — Луиш-Бернарду, получив не слишком распространенный ответ, задумался над ним и над личностью, выдавшей эту сухую реплику: каков же настоящий статус этого сеньора Албану на плантациях, и кем приходится он их хозяйке? Например, где он живет здесь — в Большом доме, как член семьи, или в соседнем здании, как всего-навсего надсмотрщик?

Луиш-Бернарду решил чуть получше разобраться в вопросе:

— Скажите мне, сеньор Албану, а от чего умер муж Доны Марии-Аугушты, лейтенант Матуш?

— Он умер от лихорадки.

— И давно это случилось?

— В ноябре будет пять лет. — Сеньор Албану напоминал сотрудника отдела регистрации гражданских актов, зачитывавшего короткие записи в книге учета. Или свидетеля в суде, который вынужденно отвечает на дежурные вопросы, не более того.

— И она никогда больше не выходила замуж?

— Она?..

— Да, Дона Мария-Аугушта.

— Не знаю, это ее дела. Может, сеньор губернатор сам ее спросит за ужином?

Когда атмосфера между ними накалилась почти до предела, наконец-то появилась Мария-Аугушта, затянутая в плиссированное платье желтоватого цвета с одетой под ним прозрачной кружевной сорочкой. Модель соответствовала последним модным образцам, с которыми она могла познакомиться в получаемых из Лиссабона журналах, однако цвет и отделка наряда вызывали определенные сомнения по части вкуса. Тем не менее, от Марии-Аугушты пахло лосьоном, и было видно, что оделась она не просто так, а, как говорится, к случаю. Лишь сеньор Албану не принимал ванну и не сменил одежду: для него этот день был таким же, как все остальные.

Было заметно, что хозяйка дома хотела придать ужину некоторый церемониальный оттенок. Она призналась, что впервые имела честь принимать у себя за столом губернатора Сан-Томе и Принсипи и сожалела лишь о том, что ужин получился неформальным и столь непредставительным. Хозяйка зажгла свечи. По ее распоряжению, ужин подавали две служанки, каждая в отглаженном переднике и чепчике. На столе было весьма недурное белое вино под блюдо из креветок в остром соусе с пюре, а также под приготовленного в печи морского карася с матабалой и жареным луком. После пудинга и фруктового салата Мария-Аугушта распорядилась подать на веранде кофе на подносе, вместе с рюмками для порто и большими круглыми бокалами для коньяка. Чистое, без единого облака вечернее небо было усыпано звездами, временами дул легкий ветерок, трепавший листву деревьев на противоположной стороне двора, что неожиданно всколыхнуло в губернаторе щемящие душу воспоминания о португальском лете. Усевшись в плетеном кресле с подушками из домотканой материи, покуривая в неспешном блаженстве сигару, Луиш-Бернарду тихо вздохнул — то ли от того, что ему сейчас было хорошо, то ли просто начиная привыкать к своей теперешней жизни. Мария-Аугушта, услышав его вздох, спросила:

— Затосковали по дому?

Он улыбнулся, не желая проявлять слабость.

— Да, иногда случается, но ничего особенного. Просто вечера здесь — такие разные.

— Вы скоро к этому привыкнете, вот увидите.

На некоторое время все замолчали. Вернее, они вдвоем, поскольку Албану молчал практически все время, внимательно разглядывая нечто, вероятно, весьма экстраординарное, обнаруженное им на своих сапогах. Присутствие управляющего уже становилось излишним, и он сам это почувствовал. После двадцати минут, в течение которых он так ничего и не добавил ни к разговору, ни к окружавшему их ночному очарованию, он, наконец-то, поднялся из-за стола: