Экватор

— Слово для заявления имеет глубокоуважаемый сеньор королевский прокурор.

Доктор Жуан Патрисиу начал с ожидаемого иронического замечания в адрес Луиша-Бернарду, заметив, что впервые суд Сан-Томе, суд португальской заморской территории и, вообще, суд колонии цивилизованного государства присутствует при том, что ее губернатор, забыв о своем статусе, оставляет свои прямые обязанности ради того, чтобы поразвлечься и немного поработать адвокатом. «Это происходит в первый и, смею высказать предположение, также и в последний раз». Потом он стал говорить, как о доказанном факте, о том, что на плантациях Риу д’Оуру работники имеют все гарантированные законом условия и даже более того, и что это вполне объясняет характерное для них ничтожно малое количество побегов. Сложно найти этому объяснение, но защита, выйдя далеко за рамки морали и здравого смысла, попыталась доказать обратное: дескать, раз эти двое работников бежали без видимой на то причины, значит, это произошло потому, что с остальными несколькими тысячами работников плантаций, которые бежать не пожелали, видите ли, плохо обращались. То есть, какие-то две паршивые овцы нам выдаются за весь коллектив, а из обыкновенных преступников делаются герои или жертвы. Отягчающее обстоятельство в поведении обвиняемых, а именно — отсутствие внятного мотива для побега, защита нам пыталась представить как доказательство их невиновности. И, поскольку вся эта аргументация была настолько запутанной, что даже подвергала сомнению правдивость показаний истца, защита дошла до того, что попыталась заставить обвиняемого подтвердить ее лживые намеки. Последние не подтверждаются ни одним, даже призрачным указанием на улики, ни, тем более, доказательствами, ни полностью их опровергающим молчанием обвиняемых. И если сами обвиняемые избрали молчание, то это потому, что они понимают, что им нечего предъявить в свою защиту, предпочитая не осложнять свое положение. Поэтому, а также за неимением смягчающих обстоятельств в пользу обвиняемых, я предлагаю вам, Ваше Превосходительство, уважаемый сеньор судья, игнорировать те жалкие выпады и инсинуации, которые наш импровизированный адвокат представил суду. Рекомендую применить к обвиняемым самое суровое наказание, предусмотренное законом для таких случаев. Сделав это, Ваше Превосходительство, вы поступите по справедливости, как обычно и поступаете.

Когда настало время для заявления Луиша-Бернарду, он уже заранее решил для себя две вещи — быть кратким и полностью игнорировать сказанное Жуаном Патрисиу.

— Как Вы, Ваше Превосходительство, совершенно справедливо сказали, — начал он, обращаясь к судье, — сегодня здесь в этом зале я не был губернатором Сан-Томе и Принсипи, а всего лишь адвокатом, защищающим своих подопечных. Однако обе эти ипостаси представлены одним человеком, и этот человек — я, со своими мыслями, верными или ошибочными, и со своим кодексом ценностей, правильным или нет. Мое решение выступить в качестве защитника этих двоих оказалось полностью спонтанным. Моим подзащитным с самого начала противостояло всё — отсутствие квалифицированного адвоката, отсутствие свидетелей, незнание имеющихся в их распоряжении способов защиты, незнание португальского языка и, вероятно, полное непонимание всего того, что здесь происходило. То, что побудило меня сделать это, сродни решению, принятому ранее правительством и Его Величеством королем, когда они предложили мне эту должность, и моему собственному решению принять это предложение. Несмотря на то, что много еще голов в нашей стране продолжают жить вредными привычками и принципами, я вызвался быть адвокатом этих беззащитных обвиняемых и прибыл сюда в качестве губернатора по одной-единственной причине: и я, и многие люди вместе со мной понимаем, что задача Португалии сегодня в том, чтобы быть не только колониальной, но и цивилизационной державой. Мы можем и должны пользоваться богатствами наших колоний, которыми мы обязаны нашим предкам, однако ничто не должно освобождать нас от ответной обязанности быть здесь носителями прогресса и цивилизации. А прогресс и цивилизация немыслимы там, где производимые в XX веке богатства являются результатом трудовой деятельности, осуществляемой насильственными средневековыми методами. Если мы заявляем иностранцам, которые критикуют нас за подобные методы, что для нас все являются португальцами, только одни живут в метрополии, а другие в колониях, тогда нужно соблюдать этот принцип во всем. Мы не можем позволить, чтобы трудящиеся в метрополии имели свободные профсоюзы и могли свободно заключать или расторгать контракт с работодателем, сохраняя при этом для трудящихся в колониях закон кнута и статус крепостного, даже если это, по моему убеждению, не правило, а исключение. Эти двое обвиняемых являются португальскими гражданами — потому, что мы сами того захотели, сами так постановили и заявили на весь мир. Да, они негры и даже не говорят по-португальски, но они португальцы, в той же степени, что я или любой из нас, выходцев из метрополии, в этом зале. Моя обязанность как губернатора состоит в том чтобы защищать их права и права всех жителей Провинции. Моей обязанностью как их адвоката было попытаться гарантировать для них тот же судебный регламент и те же права, что и, скажем, для присутствующих здесь свидетеля сеньора Алипиу Вердашку или сеньора полковника Малтежа. Может быть, вам это непросто осознать, но речь идет именно об этом. Его Превосходительство сеньор судья знает это лучше моего и сможет это вам объяснить посредством своего вердикта. Однако я не хотел бы оказаться на его месте: закон устанавливает вину в случае побега и несоблюдения работником вырубок соответствующего трудового контракта. Это то, что инкриминируется обвиняемым. Но закон также гласит, что для обвинительного приговора и наказания необходимо установить, что у обвиняемых не было для этого существенной причины, например, плохого с ними обращения, которое могло стать причиной побега. И когда я говорю, что не хотел бы оказаться на месте Вашего Превосходительства, то это потому, что я понимаю: справедливый приговор может быть вынесен только после того, как исчерпывающим образом будут выяснены все факты. Ведь к загадочному молчанию обвиняемых, для меня совершенно непонятному и беспрецедентному, прибавилось еще и явное нежелание содействовать выявлению фактов со стороны сеньора Алипиу Вердашки, единственного свидетеля, способного пролить свет на поведение подсудимых. Поэтому суду, так и не разобравшись в этом, предстоит решить, почему двое работников, к которым хорошо относились, которые не жаловались на судьбу, все-таки решили бежать с плантаций Риу д’Оуру. Кроме того, суду, также не прояснив этого до конца, надо будет определить, почему у одного из них на спине те самые рубцы, которые, судя по их состоянию, были получены как раз в день побега и которые напоминают (я говорю, «напоминают») рубцы от удара плетью. Честно говоря, не знаю, как Ваше Превосходительство на основании этих фактов примет решение по совести и по справедливости. Однако каким бы оно ни было, я не вижу причин для того, чтобы решить если не оправдать их, то во всяком случае, применить к подсудимым минимальную предусмотренную законом меру воздействия. Если же вы в итоге решите вернуть работников на вырубки, назначив им соответствующее наказание, я позволю себе предложить Вашему Превосходительству напомнить управляющему плантаций о категорическом запрете на применение к ним любых дополнительных видов наказания — материального, физического или другого, помимо тех, что будут вами определены. Кроме этого, я попрошу вас напомнить сеньору главному попечителю, что в его обязанности входит осуществление контроля на месте над тем, насколько четко и неукоснительно выполняется закон, равно как и предстоящий приговор по данному делу.

Завершив свое заявление, произносимое им стоя, Луиш-Бернарду сел на свое место. Его взгляд, как и всех присутствовавших, теперь был обращен на судью Анселму де Соуза Тейшейру. Писарь занес перо над бумагой, готовый тут же записать приговор, зная, что доктор Анселму, по обыкновению быстро, почти моментально начинает его зачитывать, как только заканчиваются заявления. Однако в то утро все здесь происходило по-другому. И последним подобным сюрпризом было поведение судьи. Снова, уже в который раз он достал из кармана платок, протер им стекла очков, а затем и свое лицо. После чего начал диктовать следующее:

— Назначаю оглашение приговора на послезавтра, среду, в девять часов. До того времени обвиняемые, по распоряжению суда, остаются задержанными. Заседание суда объявляю закрытым.

Луиш-Бернарду был первым, кто поднялся со своего места. Он попрощался с судьей кивком головы, проигнорировав доктора Жуана Патрисиу, полковника Малтежа, попечителя Жерману Валенте да и всех остальных, и стал пробираться сквозь небольшую толпу людей, которая начала расступаться, чтобы пропустить его. Снаружи воздух был почти таким же душным и спертым, однако здесь, в отличие от физически давившего на него зала, ощущался простор и перспектива. Луиш-Бернарду почувствовал, что дышит так, будто только что вышел из заточения. Новость о том, что происходило в стенах зала суда, тайфуном облетела весь город. На выходе из здания его ждал Висенте с каретой и, что было совсем невообразимо, рядом с дверцей кареты, ожидая его, стоял Себаштьян.

— Себаштьян, что ты здесь делаешь?

— Я подумал, что вы, наверное, будете уставшим, и вот, мы за вами приехали.

— Нет, Себаштьян, я пройдусь пешком. А вы подхватите меня уже на выезде из города.

— Сеньор губернатор…

— Доктор, Себаштьян!

— Сеньор доктор, может быть, лучше…

— Что, Себаштьян?

— Вам поехать с нами.

— Нет, Себаштьян. Для тебя я просто доктор. А для них — сеньор губернатор.

Сказав это, он направился в сторону Площади городского собрания. Проходя по Торговой улице, Луиш-Бернарду обратил внимание, что магазины начинают закрываться на обеденный перерыв. Рядом с некоторыми из торговых заведений стояли люди, которые тут же замолкали, когда он проходил мимо. Некоторые спешно заходили внутрь, другие отводили взгляд в сторону, третьи приветствовали его, снимая шляпу, бормоча что-то, типа: «Сеньор губернатор, как поживаете?» — четвертые же просто молчали, глядя на него. Всем он отвечал соответственно — кого-то также приветствовал, а кому-то возвращал его же молчаливый взгляд. Однако, призвав себе в помощь свою еще сохранившуюся с утра задиристость, он заставлял себя смотреть всем и каждому прямо в глаза, как бы испытывая их на внутреннюю решимость. За все это время он нигде не задержался и не ускорился, идя по городу своим привычным прогулочным шагом. Уже подходя к зданию городского собрания, завернув за угол и выйдя на площадь, он увидел знакомую фигуру Марии-Аугушты да-Триндаде. Она, казалось, была удивлена даже больше, чем он. Луиш-Бернарду, в свою очередь, был очень рад ее видеть, с облегчением и благодарностью восприняв эту паузу на своем пути, который все больше напоминал ему самому дорогу на Голгофу. Он протянул ей руку в приветствии:

— Мария-Аугушта, вы ли это? Решили спуститься из усадьбы в город?

Она без лишних эмоций пожала протянутую ей руку, слегка покраснев, хотя он и не понял, было ли это от стеснения или по какой-то другой причине. С той их ночи на Нова Эшперанса прошло уже несколько месяцев. Тогда, впервые с тех пор, как он прибыл на Сан-Томе, он почувствовал в ней уют и тепло близкого человека, союзника, который принял его у себя легко и свободно, по-дружески. Все это, из охватившего их обоих молчаливого, спонтанного, почти животного порыва вылилось затем в ту яростную ночь с переплетенными телами, влажным воздухом и потом вперемешку с огнем, зажженным двумя взрослыми изголодавшимися людьми. Теперь в ее руке от этого не было уже и следа, все умерло, будто бы она просто случайно узнала его, проходя мимо.

— Да, Луиш-Бернарду, я приехала в город, а тут выясняется, что сегодня совсем не простой день, не так ли?

— Не простой?

— День, когда вы позволили победить себя — вашему тщеславию, слепоте, недальновидности, да чему угодно.

— Почему вы так говорите, Мария-Аугушта?

— Бедняга, вы, наверняка, жалко выглядели во время этого вашего выступления в суде.

— А вы откуда знаете, вы там были?

— Нет, но это не важно. Весь город говорит об этом, и никого не волнует, хороший вы адвокат или плохой. Я полагала, что вы приехали сюда, чтобы стать не адвокатом, а губернатором. Новым губернатором, с новыми идеями, но выступая на нашей стороне. Я много раз вас защищала, Луиш-Бернарду. Я пыталась им разъяснить важность и трудность вашей миссии. Я клялась им, что вы искренний и благонамеренный человек. Но вы постепенно и последовательно опровергали это, а сегодня этой вашей бравадой в суде покончили со всем разом. Вы, наверное, очень горды собой сейчас. А я бы на вашем месте сегодня же подала в отставку. Как губернатору вам пришел конец: вся колония против вас.

— И вы тоже, Мария-Аугушта?

— И я тоже.

— Но почему, что изменилось?

— Изменились вы.

— Я? В чем же?

— Не спрашивайте, в чем, — это очевидно. Вы перешли на сторону наших врагов, тех, кто в Лиссабоне и там, в Европе плетут против нас козни, чтобы нас разорить. Если хотите, спросите, почему вы изменились, и я вам отвечу.

— Так, почему же?

— Ах, мой дорогой, а вы и не знаете? Вам нужно, чтобы вам это сказали, прямо в лицо? Неужели никто вам этого еще не говорил?

— Я не знаю, о чем вы, Мария-Аугушта.

— А, не знаете? Может быть, вы не знаете, что эти вдруг изменившиеся принципы и полная потеря доверия в наших глазах — все это оттого, что вы погрязли по уши в любви к этой английской шлюхе? А она, водя за нос своего мужа, с вами, на самом деле, выполняет его работу, ублажая губернатора в постели?

Луиш-Бернарду побледнел, как полотно, и почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Между нами, Луиш-Бернарду, ответьте мне как женщине, которая была с вами в постели: та шлюха, наверняка — огонь-баба, ведь так? Раз уж она довела вас до такого…

Он стоял, остолбенев от ужаса, с трудом собираясь с мыслями, чтобы что-то сказать. И не мог. Должно быть, все его красноречие и присутствие духа осталось там, в суде, подумал он, но все-таки сделал над собой усилие:

— Не ожидал такого от вас, Мария-Аугушта…

— В мире столько вещей, которых мы не ожидаем от тех, в кого когда-то верили, не правда ли? Прощайте, Луиш-Бернарду, всего хорошего.

Он смотрел, как она уходит, пытаясь собраться, чтобы продолжить свой путь, однако уже ничего перед собой не видел — ни тех, кто его приветствовал, ни тех, которые переходили на другую сторону улицы. Все вокруг как-то сразу показалось бессмысленным и безразличным. Рукой он подал знак Висенте, и тот, словно бы ждал этого, тут же рысью подъехал к нему. Луиш-Бернарду забрался в фиакр и, обессилевший, мгновенно провалился в кожаное сиденье. Себаштьян сидел здесь же, чуть в глубине. Взглянув на него, тот не сказал ни слова и, только уже по приезде домой, после десяти минут в полной тишине, он сказал:

— Доктор, простите, что я обращусь к вам «сеньор губернатор», но я хочу, чтобы вы знали: для меня большая честь служить вам, сеньор губернатор Сан-Томе.

Луиш-Бернарду вышел из кареты, все так же молча. Он зашел в дом с ощущением, что едва убежал от бури, заставшей его врасплох. Направившись к себе в комнату он почти прорычал Себаштьяну:

— Себаштьян! До иного распоряжения, меня нет ни для кого. Ни для кого! Даже, если сам король заявится сюда собственной персоной!

Однако вместо того, чтобы исчезнуть, слуга прошел за ним в комнату, держа в руке какую-то бумагу.