Экватор

— Что это было?

— Приступ малярии. Очень сильный. Но сейчас вы вне опасности, если, конечно, будете в ближайшие дни вести себя разумно.

Луиш-Бернарду закрыл глаза и снова заснул. Несколько позже Себаштьян и Доротея впервые смогли его как следует накормить. По прошествии трех дней, проведенных практически без еды, он съел рисовый бульон с курицей и выпил стакан сока.

Через пару часов он снова проснулся, когда солнце уже начинало прятаться за морской горизонт, все еще пробиваясь через окно в комнату последними за день лучами. Прежде чем открыть глаза, он почувствовал на своем лице и на губах чью-то нежную руку, и попытался вспомнить, где он находится и почему. Луиш-Бернарду вспомнил разговор с врачом, хотя так и не сумел сопоставить его с конкретным периодом времени, вспомнил, что он заболел малярией и что у него была высокая температура, не понимая при этом, сколько дней все это длилось. Он вспомнил охватывавший его тело жар, ледяной пот, а также то, что, приходя в сознание, все время ощущал присутствие Себаштьяна и Доротеи, которая облегчала его состояние, прикладывая к телу прохладное полотенце. Вспомнив все это, он, наконец, медленно открыл глаза, возвращаясь к жизни.

— Доротея… — позвал он все еще слабым голосом.

— Тс-сс! Don’t talk now. It’s me.

Испугавшись, он повернулся и только тогда понял, что рука, нежно гладившая его по лицу, принадлежала не Доротее, а Энн, сидевшей на стуле рядом с его постелью. Инстинктивно он посмотрел по сторонам и убедился, что они одни. На комоде рядом с кроватью в подсвечниках горели всего две свечи, чье пламя отражалось на потолке причудливыми тенями.

— Что ты здесь делаешь?

— Меня позвал твой слуга, Себаштьян. Два дня назад мы узнали о твоей болезни, но я не могла осмелиться навестить тебя в одиночку. Вчера мы были здесь с Дэвидом и узнали, что ты пошел на поправку. Сегодня я собиралась прийти одна и постоять у двери только для того, чтобы понять, что тебе лучше, но Себаштьян через Висенте попросил тебя навестить.

— Но почему, что он такое удумал?

Энн улыбнулась. Она продолжала гладить его по лицу, одновременно удерживая его, чтобы он не поднимал голову.

— Он сказал, что ты сам меня позвал… этой ночью.

Луиш-Бернарду теперь уже окончательно проснулся и находился в полном сознании. Он не мог помнить всего, что с ним происходило, пока он боролся с болезнью, за исключением отдельных, рассыпанных по времени деталей, однако все то, что происходило до болезни, вдруг неожиданно четко предстало перед ним. Он вспомнил про суд, про телеграмму о прибытии Принца Бейранского и министра заморских территорий, вспомнил, что получил письмо от Жуана и что в тот вечер лег спать, почувствовав какую-то странную усталость и опустошение. Моментально его снова охватила тревога:

— Энн, никто не должен видеть, как ты сюда заходишь и выходишь!

— К счастью, никто и не видел. А если и увидят, то что в этом такого? Я пришла навестить больного друга. Кстати, я и Дэвиду скажу, что навещала тебя.

Луиш-Бернарду хотел что-то сказать в ответ и уже открыл было рот, но она не позволила, впившись в него своими губами в то время, как ее рука под простыней уже ощупывала его полуголое тело. Почувствовав его реакцию, не ослабляя поцелуй и не давая ему оторваться от подушки, буквально в какое-то мгновение она разделась и забралась в постель, прильнув к нему всей своей плотью. Луиш-Бернарду сделал слабую попытку отстраниться от нее:

— Нет, Энн, это какое-то безумие, только не здесь!

— Только здесь, мой дорогой: наверняка сюда никто не зайдет, пока я не ушла. Это одно из немногих мест, где мы в безопасности.

Луиш-Бернарду оставил все усилия и перестал сопротивляться. Он был слишком слаб для любой инициативы и позволил Энн делать с ним все, что она пожелает. И она сделала это, с той же страстью и горячностью, как и в прошлые их встречи, словно получая еще большее удовольствие от его бессилия и беззащитности. Она сидела верхом у него на бедрах, импульсивно подаваясь вперед навстречу его телу, и ее волшебная литая фигура дарила ему себя, словно поцелуй от самой жизни. Когда все закончилось, быстро и необычайно ярко, она спешно оделась, накрыла его, поправила чуть сбившуюся простыню и, усевшись на край кровати, пристально посмотрела на него.

— Мой дорогой бедняга! Либо я тебя разом вылечила, либо убила!

— Я думаю, точно убила, — прошептал он с улыбкой, которую она погасила своим прощальным поцелуем.

— Я должна идти, а то твои слуги начнут думать, почему это я так долго тебя навещаю. Притворись, что ты опять заснул. Завтра врач тебе еще не разрешит вставать с постели, так что я найду повод тебя проведать, где-нибудь после обеда.

Следующий день Луиш-Бернарду провел преимущественно на ногах. Он принял полноценную ванну, впервые за четыре дня, просмотрел почту и кое-что надиктовал секретарю, которого вызвал для этого специально снизу, из секретариата. К концу дня, когда секретариат уже закончил работу, он сказал всем, что устал, и отправился в спальню. Это было как раз тогда, когда он услышал, как только что приехавшая Энн спрашивала у Себаштьяна, можно ли его навестить. Он слушал ее шаги, поднимавшиеся к нему вверх по лестнице, с ощущением человека, который ждет, что вот-вот откроется окно, и из полумрака застывшего времени к нему в комнату войдет яркий и светлый новый день.

* * *

Малярия подобна черной вдове. Она атакует и поражает без предупреждения здоровых и сильных, напуская на них мрак, затмевающий дневной свет. Она приходит неожиданно, неизвестно откуда, зарождаясь в теле после всего лишь одного точного укуса комариной самки, делая своих жертв слабыми, беззащитными и безвольными. В большей части Африки и в тропиках малярия только сбивает с ног и ставит на колени заболевших ею, однако на Сан-Томе — и больше нигде в мире — она еще и убивает. Она поражает мозг, пожирая клетки, и спустя всего несколько дней без сыворотки, способной остановить этот зловещий процесс, человека, еще недавно здорового и крепкого, жизнь оставляет. Из рассказов Себаштьяна и доктора Жила Луиш-Бернарду понял, что был совсем рядом с той самой пограничной чертой, за которой уже нет возврата. Энн силой пробудила в нем резкую плотскую тягу к жизни, показав в большей степени звериный, нежели какой-то иной путь назад, и тело его откликнулось на ее призыв раньше, чем чувства. Однако только потом, когда он наконец встал на ноги и вышел из комнаты, где четыре долгих ночи играл в опасные игры с судьбой, он стал постепенно осознавать, насколько близок был к тому моменту, когда все могло закончиться. Только бережно листая тетрадку, где Доротея и Себаштьян с набожной аккуратностью каждый час записывали его температуру, все эти ночи и дни, Луиш-Бернарду в конце концов понял, насколько опасно балансировал на этой тонкой ниточке, разделяющей полный мрак и свет. Не защищенный ничем, все это время находился где-то не здесь, пока они ежечасно, ежеминутно заботились о нем, возвращая его назад — назад в тело Энн, к ароматам сада, шуму волн, к висящей над городом влаге, крикам детей у дверей школы, назад к жизни.

Когда он сел за стол своего кабинета в секретариате, то, несмотря на то, что давно накопившиеся дела требовали от него спешки и суеты, Луиш-Бернарду взялся за работу обстоятельно и неторопливо, со спокойным и ясным умом человека, осознавшего, наконец, разницу между действительно важным и второстепенным. Однако телеграммы почти что кричали в ожидании его и его решений. Одна из них была от заместителя попечителя острова Принсипи, чьи отношения с Жерману Валенте, по его сведениям, были не лучшими. Вероятно, поэтому он и решил обратиться напрямую к губернатору, через голову своего прямого начальника. «Напряженная и чреватая опасностью обстановка на острове требует приезда в ближайшее время Вашего Превосходительства для личной оценки состояния дел». Луиш-Бернарду сразу же ответил, попросив его либо срочно прибыть на Сан-Томе, либо, если его отсутствие на Принсипи нежелательно, подробнее изложить ситуацию и аргументировать необходимость приезда губернатора на остров. Он также добавил, что по понятным причинам в настоящее время работа по подготовке визита Наследного принца отнимает на Сан-Томе все его время. Вслед за этим губернатор отбил телеграмму молодому представителю правительства на острове Принсипи Антониу Виейре. В ней он сообщал, что до него дошли слухи о напряженной обстановке на вырубках и просил проинформировать о ситуации. В ответной депеше вице-губернатор на Принсипи пытался его успокоить, пояснив, что были отмечены несколько случаев неповиновения, но что порядок был сразу же восстановлен, и теперь он лично и ежедневно следит за положением дел. Совсем не успокоившись, Луиш-Бернарду заподозрил что-то неладное, отчитал своего подчиненного за то, что тот не рассказал обо всем раньше, и потребовал пояснить, о каких конкретно случаях неповиновения идет речь. Он также затребовал отчет о принятых мерах и напомнил, что в случае любого развития ситуации Виейра должен немедленно информировать обо всем губернатора. Для себя же, не сообщая ему об этом, Луиш-Бернарду решил, что как только наладит работу по подготовке к приему королевской делегации, он сразу же отправится на Принсипи.

Из Лиссабона в двух пришедших одна следом за другой телеграммах содержалось описание деталей визита. Его Высочество и господин министр прибудут на пакетботе «Африка», регулярным рейсом из метрополии. В то время, когда расходы королевской семьи были главным поводом для ожесточенных баталий с республиканской оппозицией, трехмесячный вояж наследника престола на борту обычного пассажирского судна, курсирующего между столицей и африканскими колониями, был, вне сомнения, политическим жестом, рассчитанным на определенный внутренний эффект. Кроме того, было также сокращено до минимума число членов делегации: принца в поездке сопровождали четыре человека, министра — три. Никогда прежде и еще нигде в мире Наследный принц не путешествовал столь скромным образом. Стоит также отметить, что это была первая поездка члена королевской фамилии в колонии за почти пятьсот лет португальской колониальной империи. Все было решено быстро и без излишних рассуждений. Принц и министр планировали прибыть на Сан-Томе двенадцатого-тринадцатого июля, то есть, чуть больше, чем через месяц. После Сан-Томе и Принсипи, которым выпадала честь стать первым местом остановки королевской делегации, она должна была проследовать в английские колонии Южной Африки, затем в Мозамбик и, уже на обратном пути, — в Анголу и Кабо-Верде. Архипелаг на экваторе примет гостей сначала на Сан-Томе, где они проведут два дня и две ночи, а потом на Принсипи, где они пробудут день и, соответственно, ночь. Как уточнялось в телеграмме министерства, первую ночь на Сан-Томе Его Высочество проведет в губернаторском дворце (где, кстати, нужно еще найти место, по крайней мере, для того, чтобы разместить его флигель-адъютанта и офицера по особым поручениям). Для второй же ночевки он планирует остановиться на плантациях Риу д’Оуру. Ее владелец граф Вале-Флор, чтобы принять гостей, специально прибудет на остров из Парижа на своей яхте. Губернатору также предстояло уладить кое-какие детали с тем, чтобы делегация посетила плантации Агва-Изе и Боа Энтрада, хозяйство сеньора Энрике Мендонсы, который также прибудет туда специально, чтобы встретить Дона Луиша-Филипе. Ну и на Принсипи принц и его свита желают посетить плантации Инфант Дон Энрике и Сунди. На последних также запланирована ночевка, поскольку на борту «Африки» сделать это будет невозможно.

Третья телеграмма пришла на следующий день, снабженная пометкой «конфиденциально». В ней речь шла о политической стороне вопроса.

«Министерство заморских территорий, секретариат Министра

Губернатору Сан-Томе и Принсипи и Сан-Жуан Батишта де Ажуда

Надеясь на своевременное получение телеграмм программой визита Члена королевской фамилии, ожидаю от Вашпревства полного понимания политической важности визита Его Королевского Высочества Наследного принца Бейранского, сопровождаемого мною в качестве министра ТОЧКА С. Томе будет первой в истории португальской колонией, удостоенной чести и ответственности принять у себя Члена королевской фамилии и Наследника престола ТОЧКА Вашпревство в курсе выбор определен первую очередь усилившейся кампанией англичан против нашей колонизации С. Томе, удвоенными обвинениями рабском труде ТОЧКА Это делает настоятельно необходимым успех визита, общественный и политический, его освещение прессе и отклики Англии ради разоблачения обвинений ТОЧКА Внимание деталям визита, активное участие населения и общественно-политическая атмосфера вокруг него будут определяющими успеха миссии, который в значительной степени вверяю руки Вашпревства ТОЧКА Пожалуйста, не колеблясь просите необходимое и предлагайте то, что считаете уместным для выполнения этого исторического поручения ТОЧКА Обеспечьте консула Англии всеми протокольными привилегиями дабы продемонстрировать, что мы не избегаем контакта с ним и нам нечего скрывать ТОЧКА Наследный принц и я выступлениях подтвердим соблюдение принципов суверенитета Португалии и верность заключенным договорам, будем открыты для доброжелательной критики, подтверждая права и принимая обязательства ТОЧКА Да хранит Бог Вашпревство, наилучшими пожеланиями, Министр Айреш де-Орнельяш-и-Вашконселуш».

Несмотря на заявленную министром готовность к содействию, на самом деле, Луиш-Бернарду так и не получил конкретного ответа из министерства на свой запрос о выделении дополнительных средств на подготовку праздничной церемонии и расходы, связанные с приемом делегации. Согласно смете, которую он направил в Лиссабон, расходы должны составить от 15 до 20 тысяч рейсов, хотя бюджет, которым он располагал, без учета других непредвиденных расходов, не превышал трех тысяч. Молчание столицы, размышлял про себя Луиш-Бернарду, очень характерно для его правительства. «Они, как всегда, хотят приготовить омлет без единого яйца и ждут, чтобы встречающие принца пребывали в полной эйфории. Только вот не желают слышать потом от оппозиции, что эта эйфория обошлась казне в весьма кругленькую сумму». Исходя из этого молчания, «африканский пикник Наследного принца Бейранского», как назвала его республиканская газета A Lucta, должен был каким-то таинственным образом финансировать сам себя. Именно это Луиш-Бернарду теперь и пытался осуществить: он разослал обращение, адресованное председателю городского собрания, коммерсантам из столицы и пригородов, управляющим плантаций, то есть, всем «живым силам» острова. Губернатор объявил о всеобщей кампании по сбору средств и привлечению помощи, не брезгуя при этом зачитыванием цитат из конфиденциальной телеграммы министра в качестве наглядной иллюстрации политической важности для Сан-Томе данного мероприятия. «Уважаемые господа, это ведь в ваших, а не чьих-то еще интересах сделать так, чтобы оно прошло с успехом!» — не уставал он повторять, дабы всех убедить. И убедил.