Еретик

Женщина приниженно заулыбалась.

«Били ее, что ли?»

Бить Царицу Цариц, Мать Матерей, фактически Еву всех людей — ничего более мерзкого Мартина представить не могла. Однако прямо сейчас она должна была сделать нечто куда как более мерзкое — приказать Ее убить. И язык уже не слушался. Императрица собралась духом, отвела глаза в сторону, вздохнула и — ничего! Она не могла этого приказать!

— Ну, вот, мама, ты все сама и сделала… — засмеялись позади нее.

Это был, конечно же, Костас.

* * *

Кифа приготовил все, и к тому времени, когда эфиопы Мартины взломали первую дверь, его люди стояли у каждого поварского котла и каждого бака с бельем. А потом появился Костас, и отряд охраны, пришедший вместе с императором, превосходил числом все, что мог представить Кифа, вчетверо.

— Сволочи продажные… — тихо ругнулся кастрат.

Он понимал, что произошло. Слишком уж многие из агентов привычно работали на двух-трех господ одновременно. Обычно это сходило с рук, но сегодня ставки были слишком высоки. Эта женщина была нужна всем. Так что, увидев здесь еще и Симона, Кифа даже не удивился, а лишь отошел в сторону и присел — так, на всякий случай.

— Здравствуй, Елена, — негромко произнес Симон, когда она вышла, — как ты?

И, странное дело, она услышала и мгновенно отыскала его взглядом среди замерших с черпаками и корзинами в руках агентов Кифы.

— Это ты? — одними губами через головы охраны спросила она.

— Да, — так же через головы отозвался он, — И я пришел за тобой.

«Господи, пронеси!» — вжал Кифа голову в плечи. Он слишком хорошо запомнил, что вытворял Симон в Дендерах.

Дальнейшее напоминало сон — как это бывает во снах, безо всяких звуков. Симон шел сквозь охрану, как опытный, сильный и абсолютно не опоенный медведь шел бы сквозь безоружных мальчишек. Гвардейцы просто разлетались в стороны: кто с разбитым черепом, кто с вывернутой челюстью, кто с вырванным кадыком.

Кифа сжался в комок.

И тогда Симон взял ее за руку, что-то беззвучно сказал обмершим Костасу и Мартине, развернулся и пошел назад среди безмолвно корчащихся окровавленных воинов. И лишь когда они исчезли в воротах, на Кифу обрушилась приливная волна звуков, и это были крики невыносимого страдания.

«Господи, помилуй…»

* * *

Она узнала его сразу — так, словно этих двадцати восьми лет и не было.

— Ты постарел, Симон.

— Молчи, — попросил он и собрал все свои силы в один плотный вибрирующий комок.

Им еще предстояло пройти несколько ворот, затем — полную людей улицу, а затем еще и перевалить за городские стены.

— Ты где, Симон? — забеспокоилась Она. — Почему я тебя не вижу?

— Меня сейчас никто не видит, — отозвался Симон.

— Но ты есть?

— Да. Это наваждение. Я сниму его позже.

А потом Ее начало трясти — запоздало, и, в конце концов, у Нее отказали ноги, и Симон взял Царицу Цариц на руки.

— Не бойся. Все позади.

— Где ты был? — тихо заплакала она. — Двадцать восемь лет. Я так устала.

— Я искал тебя.

— А братья где? Они меня еще помнят?

Симон вздохнул. Их было двадцать восемь — точно по числу дней лунного месяца; самой Луной в окружении своих Дней должна была стать Она.

— Братья убиты. Но они тебя помнят и любят — даже сейчас.

Елена всхлипнула, обняла его за шею и затихла. Мимо них пробежали солдаты, и было их много, очень много.

— Закрыть ворота! — кричали сзади, — закрыть немедленно!

«Открыть ворота», — приказал Симон.

Ворота распахнулись. Он прошел.

— Я же сказал закрыть! К палачу захотел?!

— Но вы же приказывали открыть… все слышали…

Ворота дворца позади со скрипом затворились.

— Скажи, Симон, зачем все это? Чего они все от меня хотят? Неужели только меня?

Симон усмехнулся. Елена так и осталась четырнадцатилетней девочкой.

— Нет, Елена. Император хочет, чтобы твой сын был наполовину и его сыном, а мать-императрица именно этого и боится более всего.

Мимо снова побежали воины — предупредить, чтобы из города никого не выпускали.

— А ты? Чего от меня хочешь ты?

Симон вздохнул. Он уже подошел к городским воротам, за ними была воля.

— Мне лично ты не нужна. Но ты родишь Спасителя.

* * *

Чтобы вразумить граждан Александрии, Менасу пришлось ехать туда лично и разговаривать и с купцами, и со старшинами ремесленников.

— Почему вы медлите? — спрашивал он, — вы ждете, что Костас подобреет?

После чудовищной расправы над несколькими весьма богатыми и одновременно наиболее беззащитными семьями Константинополя доброты от Костаса никто не ждал, но надежда на то, что он одумается, еще жила.

— Разве он продолжает разумные поступки своего отца в отношении Церкви?

Отвечать было нечем. Костас запретил даже обсуждать компромиссный «Экстезис», а это грозило расколом и неизбежной резней.

— Или он отыскал какие-то новые средства для ведения войны?

Этого тоже не было. Лед сошел уже в начале марта, однако новый император так и не вышел в поход против Амра. Теперь уже не из-за отсутствия денег, а потому что потерял поддержку ведущих военно-аристократических родов империи.

— Или вы боитесь аравитян больше, чем этого безумца?

И этот вопрос был риторическим. Аравитяне держали слово, а это в столь переломный момент стоило многого. А затем Менас встретился и лично переговорил с патриархом Александрийским.

— Приближается время сбора урожая [80] , — напомнил Менас. — Сколько вы уже потеряли из-за тьмы и холодов?

Патриарх насупился и промолчал. Две трети урожая сгнило на корню.

Менас развел руками.

80

Сезон жатвы длится в Египте с середины марта по конец мая.