Еретик
Шрифт:
«Видимо, пошли морем…» — понял Кифа.
Идти морем было столь же логично, сколь и опасно. Да, чуму не подхватишь, однако и еды посреди бескрайнего ледяного поля нет. А, кроме того, в марте, впервые за восемь-девять последних месяцев серая мгла стала рассеиваться, солнце становилось все ярче, и лед просто начал таять.
Кифа промаялся три дня. Снаряжать погоню, не зная точно, в каком направлении двинулся Симон, было бессмысленно, а между тем центр политических событий резко переместился в Константинополь. И Кифа просто не имел права отойти от участия в происходящем.
Во-первых,
Это было как раз то, что надо, а едва Амр двинулся на Александрию, из Генуи отплыл в Константинополь брат императрицы Мартины — кастрат Мартин. И вскоре Мартин — впервые за последние полтора десятка лет — свиделся со своей высокопоставленной сестрой. Кифа наблюдал за тем, как это происходило.
— Ты зачем приехал? — не спросила — обвинила императрица.
— Костас не справляется, — присел напротив нее брат, — у нас думают, что пора браться за дело тебе.
Императрица тоже присела. Она прекрасно понимала, что у Костаса вот-вот случится воспаление кишок или водянка. Неважно, одобряет она это или нет.
— Но ведь вас устраивает то, что Костас не справляется, — прищурилась она, — и потом, неужели ты думаешь, я приму ваш догмат о двух природах?
— Конечно, примешь, — кивнул кастрат, — ведь тогда, кто бы ни стал твоим следующим мужем, власть будет передаваться по тебе, а не по нему.
Императрица задумалась, а Кифа напрягся. Искушение было серьезным. Очень серьезным.
— Нет, — покачала головой Мартина, — потому что тогда первый же достаточно сильный полководец просто возьмет меня силой, а моих взрослых сыновей кастрирует.
— Это не так плохо, — невесело улыбнулся кастрат, — твоим сыновьям будет обеспечена хорошая духовная карьера. Как мне.
Мартину перекосило.
— И все будет, как до Ираклия?!
— Ираклий часто ошибался, — возразил ей брат.
— Но не в этом, — встала с трона Мартина. — Власть должна передаваться по мужчине. Иначе резни не остановить.
— Ты не сможешь нам помешать, — тоже поднялся Мартин.
— Скорее всего, — кивнула Мартина, — но уж Костаса я предупрежу.
Слышавший каждое слово Кифа поморщился. Он знал, что Мартина умеет стоять на своем до конца, но никогда бы не подумал, что она окажется такой безнадежной дурой.
А тем же вечером, вернувшись в снятый для него рядом с ипподромом дом, Кифа понял о Спасителе еще одну важную вещь. Это произошло не сразу; Кифа просто стоял у окна и смотрел, как жокей кормит с руки лежащую на боку, со спутанными ногами лошадь.
— Ешь, милая, ешь… Что, сладкий у меня сахарок?
Кифа усмехнулся; это была обычная дрессировка: сначала непокорную лошадь жестоко избивали и спутывали специально нанятые для этого чужие люди. Затем ей, спутанной по ногам, давали отлежаться — недолго, но достаточно,
чтобы почувствовать себя несчастной и бесконечно одинокой. И лишь затем приходил ее новый хозяин. Он говорил дрожащей твари ласковые слова, гладил ее по холке, кормил с руки, а когда он распутывал ей ноги и позволял подняться, то становился для бедняги самым лучшим, самым важным существом на свете.— Вот, — понял Кифа. — Вот каким должен стать Спаситель.
Узнав, что ждет ее даже еще не зачатого сына, Елена сползла с Симона и двинулась назад.
— Куда ты? — тронулся вслед Симон.
— Я не позволю убить своего сына! — развернулась она.
Симон покачал головой.
— Никто не собирается убивать твоего сына, Елена. Такие решения человек принимает сам и только сам.
Царица Цариц неловко, по-детски плюнула в его сторону и побежала прочь.
— Подожди, Елена! — двинулся он вслед. — Жертва не имеет силы, если принесена под малейшим принуждением! Это — основа основ!
— Я тебе не верю! — прокричала она и поскользнулась на уже начавшим обтаивать льду.
Симон подошел и помог ей подняться.
— Он сам будет решать, чему быть, а чему не быть, — отряхнул он ее от налипшей мокрой крошки. — Суди сама: кто посмеет убить Царя Царей? Да, к тому же и воплощенного Бога!
Царица замерла. Ее нимало не тронуло, что сын ее станет воплощенным Богом, ибо таких в Ойкумене было множество. Но Царь Царей…
— Ты меня не обманываешь? — подняла она влажный болезненный взгляд.
— Нет, — улыбнулся он. — Тебя ведь тоже нельзя ни к чему принудить. Только если ты сама захочешь зачать…
Царица Цариц на мгновение ушла в себя.
— И если я не захочу, у меня никто не родится, и моего сына не убьют?
— Именно так, — кивнул Симон. — Пойми, с этим не шутят.
Елена опустила голову и снова посмотрела на него.
— Но я очень хочу ребенка! Очень!
Симон развел руками.
— Значит, он у тебя будет.
— И я не хочу, чтобы он умирал!
— Все люди когда-нибудь умирают, — усмехнулся Симон, — я умру, ты умрешь, все умрут… Разница только в сроках.
Елена упрямо поджала губы. Всю жизнь просидевшая взаперти, она не хоронила никого, и все сказанное было для нее почти пустым звуком.
— Но Спаситель должен быть безгрешным. Выходит, моего сына кастрируют?
Симон тяжко вздохнул.
— Скорее всего.
— А когда? Во сколько лет это делают?
— Лучшее время — 8–10 лет. Не так опасно, а ребенок успевает привыкнуть к новой судьбе.
Понятно, что Елена расстроилась.
— Значит, у моего сына будет всего 8–10 лет нормальной жизни?
— В Ойкумене половину первенцев кастрируют, — попытался объяснить Симон, — поверь мне, это самая обычная практика.
Конечно же, он понимал, что для мужчины кастрация ненамного лучше смерти. По сути, каждый кастрат так и оставался обиженным на весь мир вечным ребенком. Спасителя спасало от этой судьбы одно: ему не придется мучаться все 40–50 лет отпущенного человеку срока.