Еретик

— Каким образом? — недовольно поморщился патриарх.

— Отзовем его из ссылки в обмен на прекращение армянских мятежей. Армян отправим в Кархедон — отбивать атаки гуннов и вышвыривать «помощников» из Италии, а сами тем временем будем оборонять Александрию от Амра.

— Красиво, — признал патриарх, — но бесполезно.

— Почему?

Патриарх задумался, видно, подбирал слова помягче.

— В Сенате не те люди, что думают о пользе и держат слово, Мартина, — с болью выдавил он, — а главное, им плевать на Византию.

— Неужели совсем плевать? — не поверила императрица.

Патриарх лишь молча кивнул.

* * *

Хаким получил письмо Аиши, как только до этой эфиопки дошли слухи о неизбежном смещении Амра.

«Вы противились этому походу, сколько могли, — напоминала принцесса, — и если бы не отвага Амра, все наши люди умерли бы от голода еще в прошлом году. Но Амр назад не повернул и прислал зерна столько, что даже ты, Хаким, сделал на торговле тем святым, чем нельзя торговать, целое состояние.

Вы боялись этой войны, как не может бояться мужчина, — язвительно обвиняла она, — и если бы Амр отступил, ваши бухты и гавани уже принадлежали бы Византии. Но Амр не отступил, и теперь сам византийский флот принадлежит нам.

Вы пытались остановить его, когда он принял в свои руки Траянский канал и отдал нам всю Нило-Индийскую торговлю. Но он не слышал ваших трусливых голосов и теперь взял весь Египет целиком.

Вы все время заставляете Амра выдавить из Египта больше зерна, чем необходимо нам и может дать эта земля. Но он не берет лишнего, и только поэтому египтяне поднимают мятежи против своих властителей, а ему открывают ворота без боя.

Вы гоните евреев и христиан из Аравии, забыв, что эти люди Книги жили с нами рядом всегда. А он всех берет под защиту, и только поэтому каждый христианин и каждый еврей Египта почитает Амра как старшего брата, а Мухаммада — как самого справедливого пророка Всевышнего.

Еще немного, и он возьмет Александрию и Мемфис, а принятые Амром в ислам наши новые братья уже идут на Кархедон и осаждают Константинополь. И это его заслуга, а не ваша. У вас вообще нет заслуг.

Вы все время напоминаете Амру о том, как он дважды пытался убить Пророка, но ведь именно вы, курейшиты, и посылали Амра убить Мухаммада. Между вами одна разница: Амр раскаялся и уверовал искренне, а вы — притворно.

Да, я утверждаю, что вы приняли ислам притворно! Вы все время прикрываетесь тем, что защищаете веру, но не вы, а именно Амр несет слова Мухаммада во все пределы Ойкумены. И все время — вопреки вашей воле.

Вы обвиняете меня, его, всех, кроме себя самих, в искажении слова Пророка, но — Аллах свидетель! — мой муж никогда не говорил тех мерзостей, какие вы ему приписываете.

Потому что Мухаммад был лев. А вы — шакалы, напялившие шкуру льва».

* * *

Симон почуял опасность мгновенно, — было что-то в воздухе, что он тут же опознал, как волю Кифы. Собственно, именно поэтому, а не из-за подошедших к Александрии войск аравитян, он и переместился — сначала в Карийун, а затем и в Александрию. И сразу же понял: все сделано верно: город вовсю праздновал восход Сотпеса [86] и начало разлива Нила.

86

Сотпес — Сириус. Восходит 19 июля, с разливом Нила.

«Надо торопиться», — понял он и первым делом взял у ростовщика-генуэзца оставленные много лет назад деньги и за непомерную, поднятую голодом и ожиданием Конца Света, цену купил огромного красного быка.

— Хороший бык, — хвалили товар монахи, — специально для жертвы взращен.

— Доставьте в храм [87] Христа Спасителя, — сунул им еще с десяток монет Симон. — Жду через два часа. Мне понадобятся помощники.

Монахи удовлетворенно переглянулись.

87

Жертвоприношения быков в храмах у изолированных от влияния крупных Церквей христианских народов и племен длились вплоть до XIX века.

— Мясо бедным семьям и нищим раздавать будем?

— Будем, — кивнул им Симон, — все будем…

Он знал, что монахи выручат с освященного мяса еще больше, чем от продажи быка, но это был уже их грех. Лично он обязан был сделать все строго по правилам.

— Зачем тебе жертвенный бык? — осторожно спросила уже начавшая понимать, насколько все серьезно, Елена.

— Ты посвящена Богу, — прямо ответил Симон, — а потому и зачать сможешь только от Него.

Царица Цариц побледнела.

— Ты уверен?

— Теперь — да, — кивнул Симон. — Но ты всегда можешь отказаться.

Елена опустила голову, немного помолчала и все-таки решилась.

— Я не буду отказываться от свершения своей судьбы.

В ее глазах стояли слезы.

* * *

Через час Симон договорился с настоятелем храма о скором изгнании всех прихожан и внеочередном проведении обряда — за совершенно немыслимые деньги, а еще через час монахи завели в храм быка, тут же, без спешки, но и не теряя времени, принесли его в жертву, слили освященную кровь в загодя приготовленные амфоры, сняли шкуру и перенесли шкуру поближе к алтарю и разделали мясо. А едва они, тяжело груженные жертвенным, вышли и закрыли за собой двери, Симон подтянул шкуру на священное место и кивнул Елене.

— Раздевайся.

Царица Цариц начала стягивать одежду, а он быстро развернул еще теплую шкуру, проследил, чтобы на теле Царицы Цариц не осталось ни единого лишнего предмета, и повел туда, куда во всем Египте женщин не водили уже двадцать восемь лет.

— Ложись.

Она легла, и Симон снова отметил, что она все еще прекрасна. Да, ее ноги и плечи были великоваты, бедра широковаты, а на некогда гладком и упругом теле появились обязательные в этом возрасте складки и складочки.

— Спокойно, — скомандовал он и быстро завернул ее в теплую, окровавленную шкуру. — Жди.

Отошел, стащил с себя рясу и подрясник, сорвал с шеи разлетевшиеся по каменному полу драгоценные бирюзовые четки и подошел к единственному, что оставалось от жертвенного быка. Голова Бога — из желтой, заляпанной кровью кости, с острыми чуть загнутыми внутрь рогами была просто огромна.

Симон с усилием поднял уже обрубленный монахами череп и с еще большим усилием водрузил на себя. Теперь все условия были соблюдены, и он — от имени Бога, коему Царица Цариц и была посвящена, — был вправе осуществить зачатие.

— Я иду.

Сила уже полыхала в нем рубиновым пламенем первой стены Иерусалима.

* * *

Мартина собрала Сенат вопреки желанию всех. Сенаторы понимали, что семья Ираклия уже обречена на отлучение от власти, и не желали слушать тех, кому никто в империи не подчинен. Однако императрица-мать приложила столько усилий, что отказаться было невозможно, и, конечно же, первым начал говорить Ираклонас.

— Я принял решение проявить милость и уже вызвал Филагриуса из ссылки, — громко, словами своей матери прочитал по бумажке пятнадцатилетний император.