Еретик

— Почему вы мне помогаете?

Наместник сурово поджал губы.

— Вообще-то, мы уже предупреждали Ираклия, — тихо произнес он, — что не позволим, чтобы вас, потомков Шебы [25] , верящих в Единого, морили голодом.

Амр удивленно поднял брови и приготовился благодарить, но тут же нарвался на жесткий упреждающий взгляд.

— Но пропускаем мы тебя в Египет не поэтому. Я бы не нарушил присяги даже ради вас, наших братьев.

25

Шеба, Саба — царица Савская. Племя курейш относится к сабеянам (Sabaean), исконно считающимся народом царицы Савской. Характерно, что Saba у семитов означает старика, старосту, а, значит, Sabaean — старший род.

Внутри у Амра все оборвалось.

— Тогда почему?

Лицо наместника окаменело.

— Я пропускаю вас потому, что вас… приказано пропустить.

* * *

До становища номадов кортеж Ираклия добрался незадолго перед восходом. Гортанно закричала варварская охрана, тут же запылали подожженные от костров сотни факелов, и колесница дернулась и встала.

Император пружинисто спрыгнул на сухую траву и, знаком отправив четверых толмачей вперед, повернулся к Симону.

— Ну почему я не могу договориться с людьми Абу Касима так же просто, как с этими?..

— Пока ты и с этими не договорился, — рассмеялся Симон.

— Договорюсь, — отмахнулся император и сладко потянулся, — сейчас притащат девчонку, я торжественно возьму ее в жены, и все будут довольны.

Симон кивнул. Тонкость была в том, что варвары, все, как один, передавали власть по материнской линии, а потому вручали своих принцесс Ираклию с торопливым восторгом — лишь бы империя не передумала. Затем они получали землю, затем их крестили, затем объясняли, что даже их, родственников самого императора подати тоже касаются, а когда царственное потомство подрастало, вдруг обнаруживалось, что кое-кто — пятнадцать лет назад — не понял законов этой страны.

Не все переживали подобное потрясение спокойно, и одного из таких сыновей Ираклия — Аталариха даже пришлось казнить за наивную попытку госпереворота. Но в целом система работала превосходно, а для молодежи, уже воспитанной, как крестьяне, и вовсе было проще смириться, чем уйти обратно в Сахару. Да, и некуда им было уходить: дождей, а значит, и еды, год от года становилось все меньше.

— Пора, император, — подал знак один из толмачей.

Ираклий поправил одежду, приосанился и решительным, пружинистым шагом направился навстречу вождям. Симон прислушался. Переговорщики использовали одно из нумидийских наречий, но это не был язык прибывших варваров. Они вообще были какие-то странные: в коротких отлично выделанных кожаных куртках с искусным плетением и золотыми бляшками на груди, по две косы у мужчин и по одной — у женщин, лица, в общем, почти белые…

«Нет, это не нумидийцы…»

Симон поднял глаза вверх. Небо уже светлело, и, странное дело, он всей кожей чувствовал приближение какой-то опасности.

«Кифа?»

Этот довольно сильный духом кастрат мог представлять угрозу, но Симон чувствовал: дело не в Кифе.

«Ираклий?»

Да, Ираклий и Патриарх Пирр не так просто послали за ним этих бугаев, однако Симон чуял: дело не в них. Нависшая над ним угроза ощущалась, как нечто куда более масштабное.

«Неужели все-таки это — солдат? — он покачал головой. — Ну, я дурак!»

В последний раз Симон так вляпался, когда подсказал Мухаммаду, в чем секрет быстрого расширения Византийской империи.

— Византийцы не убивают девочек, рожденных от захваченных женщин противника.

— Как не убивают? — не поверил пророк. — В девочках вся сила вражеского рода! Это тебе любой скажет!

— Хуже того, — подкинул дровишек в огонь Симон, — они даже не кастрируют пленных мальчиков.

— Не может быть! — отрезал Мухаммад. — Как добиться от мужчины покорности, если не изъять у него ядра?! Он же рано или поздно восстанет!

Симон окинул пророка внимательным взглядом; он уже видел, что словом его не убедить.

— А ты спроси у архангела Джабраила, когда он в следующий раз к тебе придет, — нехотя и даже лениво предложил он.

Мухаммад яростно фыркнул и ушел к своему костру, но когда он в очередной раз вернулся «оттуда», все изменилось — мгновенно.

— И девочек, и мальчиков от женщин врага принимать в род, как своих детей [26] , — жестко распорядился он.

26

Запрещение Мухаммадом убийства девочек косвенно указывает на введение патриархальной модели отношений — на тот момент наиболее прогрессивной.

— Но Мухаммад… — опешили вожди.

Симон видел это со стороны. Пророк покачнулся, глянул в небо, и уже через несколько мгновений все, кто стоял рядом, раскрыли рты, да так и замерли. Не слушать то, что исходило через него, было попросту невозможно! И, в конце концов, Мухаммад изменил все. Он умел добиваться своего.

Вот только Симону эта его откровенность вышла боком. Две недели подряд он чуял на себе пристальный взгляд небес — та еще пытка — и понял, что за такие советы надо брать деньги, иначе от «Того, Который» не спрятаться.

— Симон!

Симон вздрогнул. Ираклий смотрел прямо на него.

— Подойди-ка сюда!

Симон прищурился, двинулся к Ираклию, и уже шагов за двадцать понял, в чем дело. Рядом с вождем стоял колдун — в женском балахоне и с толстой, по-женски заплетенной косой.

— Да, Ираклий, — встал рядом с императором, прямо напротив колдуна Симон.

— Вожди не верят, что наш бог самый сильный, — бросил через плечо Ираклий. — Сделай что-нибудь.

— Спроси колдуна, — повернулся Симон к толмачу, — где он хочет, чтобы я это доказал?

Толмач Ираклия перевел сказанное толмачу варваров, тот, явно через слово понимая это нумидийское наречие, пересказал то, что смог разобрать, колдуну. И колдун враждебно мотнул головой в сторону крытого шкурами шатра.

Симон широко улыбнулся и двинулся вслед за ним. У варваров было немало красивых трюков, однако ничего по-настоящему свежего он уже не встречал года три-четыре. Колдун нырнул за полог, а едва Симон, пригнувшись, нырнул следом, тот обернулся. И, конечно же, это был оборотень — с клыками, когтями и длинной, седой, воняющей псиной шерстью.

— Отлично! — искренне похвалил Симон. — Ты настоящий мастер. Особенно хорош запах.

Оборотень удивился, однако интонацию понял и расплылся в самодовольной улыбке, тут же растеряв и клыки, и когти и даже вонь.

Разумеется, все это было ненамного сложнее, чем, сунув лавочнику одну монету, убедить его, что он получил две. Одна беда: бедняги искренне верили, что и впрямь в кого-то там превращаются. Иногда это усложняло переговоры.

— Теперь моя очередь.

Варвар поднял брови, затем прищурился и вдруг побледнел, осел на землю и, обхватив колени Симона руками, зарыдал. В голос.