Ешь. Молись. Разводись
Шрифт:
– Так что прикольное?
– Она через много лет узнала, что Гаркуша праздновал на теплоходике не потому, что такой крутой. Наоборот. У него денег не было совсем. Он просто купил всем копеечные билеты на этот несчастный теплоход, ящик водки, ящик шампанского и какие-то дешевые фрукты. Да, и еще кто-то из гостей принёс там колбасу, салатики – по своей инициативе. Получилась почти студенческая свадьба, дешево и сердито.
– Зато красиво и память.
– Наверное. Немного фальшивая память. Искажённая.
–
Мы замолкаем. Я наполняю бокалы.
– Арс, мне нужно в отель.
– Я знаю. Ты не ответила про свадьбу.
– Что ты хочешь услышать? Да, я была как все. Мне хотелось красиво. Платье роскошное, лимузин. Праздник. Чтобы ритуалы какие-то, церемонии, выкуп невесты. Первый танец чтобы вальс. И танец с папой обязательно. И чтобы я поплакала от счастья. И жених при всех бы какие-то красивые слова говорил. Хотелось, Арс, да. К чему только это всё?
– Жене моей тоже хотелось.
– Что?
– Вот это всё.
– Ну, знаешь, Арсений Северов, извини, но…
– Стой.
Крепко хватаю за запястье, удерживаю, потом дергаю на себя, плевать, что игристое расплескивается. Мила вскрикивает.
– Прости. И послушай. Я женат. Да. На хорошенькой, милой девочке, которая меня обожает. Дочь друга отца. Я её с пелёнок знаю. Она для меня как сестра была.
– Арс…
– Погоди. Раз уж я начал исповедоваться. Дай закончить. Услышь меня. Просто услышь. Я её не люблю. Она это знает. И знает, что я изменяю. И её это устраивает. Ей хотелось красивую свадьбу, о которой полгорода говорило и в прессе освещали. Хотелось замуж за завидного холостяка, который входил в десятку самых желанных женихов Питера.
– А ты был самым желанным? – вижу, что ёрничает, царапается, защищает свои границы. Еще и вырваться желает.
– Был. Обо мне даже журналы писали всякие ваши, женские. – отвечаю, усмехаясь, сам понимая, как смешно звучит. Хвастаюсь своей востребованностью.
– «Форбс»?
– Не совсем женский, но да, и они тоже.
– Как раз самый женский. Именно для прошаренных.
– Соглашусь.
– Зачем ты это рассказываешь, Арс?
Хороший вопрос. Снова её притягиваю, близко. Совсем. Чувствую дыхание. Касаюсь осторожно губами волос, висков. Наглею, опускаюсь к мочке уха. Она замирает. Терпит.
– Ты же понимаешь, что это ничего не меняет.
– Не меняет. Да. Просто я хотел, чтобы ты поняла. – шепчу, меняя тон. Прямо в ушко.
– В постель ты меня затащить хотел.
– И это тоже. Затащить и не выпускать. Потому что не вижу причин поступать по-другому.
–
А я не вижу причин с тобой спать теперь. Прости. – резко отстраняется, но я её из рук не выпускаю.– Что, совсем-совсем нет причин?
Милана смотрит прямо. Умеет она вот так вот смотреть. Не прячась, не тушуясь.
– Мне было очень больно, когда я узнала об измене Олега. Очень, очень больно. Я была подавлена, разбита, почти уничтожена. Как женщина, понимаешь? Измена уничтожает именно женское начало.
– Мила…
– Подожди, выслушай. Сейчас мне меньше всего хочется, чтобы по моей вине вот так же страдала другая женщина. Какой бы она ни была.
– Я понимаю.
– И всё равно предлагаешь секс?
Молчу.
Сложно с женщинами. Да, я действительно понимаю о чём говорит Милана. И всё равно предлагаю ей связь.
Я тоже умею смотреть прямо.
Глаза в глаза.
– Я хочу быть с тобой. Хотя бы эти несколько дней. Просто быть с человеком, который меня нереально зацепил. Который меня возбуждает, будоражит, волнует. С которым я хочу находиться рядом. В котором я чувствую родственное ДНК, понимаешь?
– Я понимаю, но…
Ничего она не понимает. Не понимает, насколько сейчас вот это её состояние меня ломает. Как мне хочется её получить именно такую. Отстранённую, недоступную, протестующую. Мечущуюся. От праведности и долга к удовольствию, блаженству.
Давай, милая, давай. Сдавайся.
Сколько осталось в жизни таких вот настоящих моментов, когда ты обнажён полностью, хоть еще и одет?
А я перед ней сейчас обнажён. Открылся полностью.
– Я хочу тебя. Тебя. Только тебя. Ты моя женщина на сто процентов. На миллион. Ты подарок. Ты бесценна. Ты единственная, неповторимая. Ты нужна мне.
Сдавайся же, ну?
– Арс…
Слабеет, дрожит, замирает, трясётся, кожа в рисунках мурашек, аромат.
Рвётся фольгированная упаковка резинки…
– Арс… нет…
Да, Милана, да. Просто скажи «да».
– Ненавижу тебя.
Ненавидь, пожалуйста, только вот так, острее, глубже!
Прижавшись к панорамному окну, глядя на темнеющее небо Санкт-Петербурга, на величественный Исаакий. На золото и мрамор.
Без остатка. До дна.
– Арс… боже…
Да. Очень глубоко.
Почему же так хорошо в ней, а? Почему же только с ней оно вот так неистово?
Почему мысли только о неё, в голове только она?
<