Ешь. Молись. Разводись
Шрифт:
За что нам с ней это, а? За что?
Ладно, мы потом решим. Потом будем рефлексировать, страдать, каяться. Отмываться.
Хотя я не понимаю, почему мы должны, отчего?
Оттого, что я не могу развестись с девочкой, которую не хотел и не хочу?
Оттого, что женщина, которую хочу, пожалела эту девочку?
Всё это бред.
Жить надо. И получать от жизни лучшее.
Сейчас для меня лучшее – это она. Незнакомка из кафе, забраковавшая мой раф. Попутчица,
Женщина, которую хочу видеть моей. Пусть на пару дней, на неделю.
Потом решу на сколько.
Может и навсегда? Чем чёрт питерский не шутит?
– Арс… пожалуйста…
– Да, кричи, еще кричи, еще…
– Остановись, я тебя ненавижу.
– Ненавидь еще сильнее!
– Ты… ты…
Резко выхожу, разворачиваю её, и глядя в глаза насаживаю вновь.
– Давай, детка, ненавидь меня жёстче. Это заводит.
– Сволочь.
– Да!
– Пусти!
– Нет.
– Ты… ты…
– Согласись, что это кайф? Вот так, до дна?
Толчок, еще толчок, еще.
Как же сладко её трахать. Как же сладко её любить.
Знаю, что пик совсем рядом. Хочется вместе.
– Не закрывай глаза!
Взгляд, как бритва и приговор.
Что ж. Я знал, что так будет.
Еще, еще чуть-чуть… Подбрасываю, опускаю, поднимаю, насаживаю.
Да, вот так, как же, твою мать это хорошо!
Как же чертовски правильно!
– Ненавижу.
– Согласись, что это было прекрасно?
– Ненавижу.
– Хорошо. Я тебе разрешаю себя ненавидеть, если ты иногда будешь позволять себя любить.
Целую жадно.
Отпускаю.
Прав я был или не прав – не знаю. Если кто-то внятно объяснит мне почему люди должны сами себя лишать удовольствия и счастья я, может быть, даже с ними соглашусь.
А пока…
Милана осушает бокал, опускает голову.
– Вызови мне такси.
– Я могу проводить, тут же рядом.
– Нет. Я не хочу с тобой.
– Я всё равно тебя провожу до отеля.
Пожимает плечами.
Через полчаса мы стоим у её номера.
– Милана, я заеду завтра утром.
Еще раз пожимает плечами.
– Я обещаю, что больше не буду делать это без твоего согласия.
Молчит.
–
Милана…– Я хочу спать, Арс. Уходи.
– Ты очень дорога мне, слышишь? Я очень хочу, чтобы ты поняла, насколько.
– Насколько?
Глаза поднимает. Знаю, что хочет сказать – разведись.
Если бы всё было так просто. Но я действительно не могу сейчас оставить жену. Не из-за бизнеса. Не из-за того, что брак по расчёту. Нет.
По-человечески. Пока не могу. И точка.
Да и надо ли это Миле?
Усмехаюсь. Не уверен, что её муженек долго протянет с Жанной, надо знать мадемуазель Тупицыну. Приползёт к Миле, как шелудивый пёс, будет просить вернуть его на коврик, сначала нагло, потом на любых условиях.
Особенно если сейчас узнает, что его карьера депутата пошла по пизде…
А Мила? Простит?
Что-то мне подсказывает, что нет. Но ведь ей самой будет лучше с мужем? И дети…
Зачем ей мифический ухажёр, к тому же из Питера, к тому же женатый?
Это мужик может многое поменять ради секса.
Большинство женщин, это я знаю, даже ради самого очешуенного секса не будут менять свою судьбу.
Что ж…
Притягиваю. Прижимаю, плюю на сопротивление. Целую.
– Я очень хочу тебя увидеть завтра. Очень.
Но завтра я узнаю, что гостья из номера выехала.
Финита…
Глава 27
Почему я решила, что он будет за мной гнаться?
Идиотка.
Подумаешь, пару раз трахнул. Ну да, классно было, вкусно. Но это мне. Может ему не так?
Чертовски не хотелось покидать Питер. Совсем.
И уютный номер с видом на Исаакий.
Смотрела на собор, на шикарную колоннаду и думала, что мне так хочется побывать наверху!
Еще круче было бы сделать это ночью. Но это ведь невозможно?
Или возможно только с таким спутником как Арсений.
Почему-то я была уверена – он бы открыл доступ легко.
Но я хотела закрыть доступ к Арсению, поэтому – мимо.
Золотой купол собора на фоне голубого неба. И кто сказал, что в Питере оно низкое? Низкие тучи, а само небо, когда оно вот такое, голубое – нереальная высь и даль.
Вспомнила свой первый визит в Питер, с первой любовью. Наш поезд отправлялся то ли в час дня, то ли в два часа, не помню точно, но утро мы решили посвятить визиту в Исаакий, точнее подъему на колоннаду. Вещи с собой взяли.
Сначала зашли в сам храм, поразивший меня величием, размером, красотой. Я раскрыв рот ходила и смотрела. Парням, конечно, вся эта красота была немного до лампады, они опять терпеливо ждали пока я закончу наслаждаться.
Друг моего Лёшки торопил, мол, надо быстрее подниматься, а то мы на поезд опоздаем. Сам подъем я не очень помню. Ну, лестница и лестница. В восемнадцать лет любая лестница, в принципе, ерунда.