«Если», 2004 № 12
Шрифт:
Следующая разновидность АИ исследует роль религии. В уже упомянутом «Патруле времени» Пола Андерсона рассматривалось развитие языческой Европы, но в данном случае это явилось следствием поражения в войне Римской империи. А вот в романе Николая Романецкого «Убьем в себе Додолу» язычество — основа для моделирования альтернативного мира. Древняя Русь разделилась на два самостоятельных государства с центрами в Новгороде и Киеве. Северная Русь не приняла христианства, оставшись языческой. В этом плане роман перекликается с миром андерсоновского «Патруля времени»: по мнению Н. Романецкого, техническое развитие всей земли, включая христианскую часть, затормозится, однако успешно эволюционируют мистика и эзотерические науки.
В романе Павла Шумила «Осколки Эдема» языческой Римской империи все же удалось
К «теологическим» альтернативкам относятся «Крест и король» Г. Гаррисона и Т. Шиппи (в Дании появляется новая религия, вытесняющая христианство из Англии, в последовавшие за этим войны вовлекаются Римская империя и мусульманские Испания и Византия), «Ура трансатлантическому тоннелю!» Г. Гаррисона (в 1212 г. мавры победили при Навас-де-Толосе, Испания стала мусульманской страной, Колумб не открыл Америку, технология нашла иные пути), дилогия «Холодные берега» и «Близится утро» Сергея Лукьяненко (11 апостолов и Иуда Искариот поменялись местами, иная технология, другой жизненный путь у знаковых исторических личностей), цикл «Русские идут» Юрия Никитина (следующий после Ельцина президент России, бывший генерал, взял курс на сближение с исламским миром и мусульманизацию страны: в итоге — успешное российско-арабское противостояние экспансии американского образа жизни).
Альтернативный финал войн, восстаний и революций — пожалуй, самая любимая тема фантастов. Интересно, что, рассматривая религиозную альтернативу, большинство авторов приходит к схожим выводам. А вот последствия вооруженных конфликтов порождают прямо противоположные взгляды. Например, восстание декабристов. По версии Сергея Булыги («Лисавета Иванна велела кланяться») и Льва Вершинина («Первый год республики») успешный итог восстания не принес счастья народу и более всего напомнил итог Французской революции: в России установилась кровавая диктатура. К иному варианту склоняется Владимир Савченко («Пятое измерение»): победа декабристов подарила процветание не только России, но и всей Европе.
А что было бы, если бы в 1815 году Наполеон не проиграл битву при Ватерлоо? Тут у фантастов тоже нет единого мнения: Кит Лаумер («Обратная сторона времени») считает, что это неизбежно привело бы к замораживанию технического прогресса, а российский фантаст Иосиф Келлер («Бесцеремонный Вениамин Гиршгорн»), напротив, изображает вариант, в котором победа Наполеона дала бы существенный толчок развитию науки и техники.
Романы «Гравилет «Цесаревич» Вячеслава Рыбакова или «Бином Всевышнего» Сергея Лукницкого предлагают удивительную картину патриархальной, умиротворенной России, в которой не случился октябрьский переворот 1917 года, а в альтернативе Василия Щепетнева «Марс, 1939 г.» монархия хоть и удержала свои позиции, но 1939 год все равно «отметился» массовыми репрессиями.
Василий Звягинцев в цикле «Дырка для ордена» связал итоги незначительной по историческим меркам Русско-японской войны 1904 года с коренным переустройством планеты в целом на последующее столетие. В мире ставропольского фантаста Российская империя выигрывает войну, благодаря чему не случилось октябрьского переворота 1917 года, а Япония не стала индустриальной державой. По Звягинцеву, после первой мировой войны образовались относительно стабильное содружество индустриальных государств (включая Российскую империю) и пояс стран «третьего мира», сотрясаемый локальными конфликтами.
Особенно охотно фантасты обращаются к теме второй мировой войны. Как изменилась бы история, если бы победу одержала гитлеровская Германия? В одной из самых известных работ на эту тему — романе Роберта Харриса «Фатерланд» — империя третьего рейха, накрывшая всю Европу, мало чем отличается от позднего Советского Союза: «железный занавес», государственная ложь, истребление инакомыслия и политическое зомбирование населения. Похожая картина наблюдается и в романе Андрея Лазарчука «Все, способные держать оружие», с той лишь разницей, что российский фантаст предлагает взгляд «с другой стороны баррикад» — из неоккупированной и независимой Сибири, продолжающей вести против рейха тайные операции. Но если Харрис и Лазарчук даже не сомневаются в том, что третий рейх есть зло, то «исторический» выверт, предложенный ветераном советской НФ Сергеем Абрамовым в повести «Тихий ангел пролетел», шокирует: Германия после депортации и уничтожения
коммунистов вернула бы России независимость…В «Варианте «Бис» Сергея Анисимова слегка искаженное течение Великой Отечественной войны приводит к небольшому опережению «графика», однако последствия этого оказались неожиданными — Англия и США заключают соглашение с гитлеровской Германией и участвуют в походе против СССР.
Альфред Бестер со свойственной ему парадоксальностью в рассказе «Перепутанные провода» изобразил мир, в котором США после второй мировой войны оказались под властью Японии. Однако на жизни американцев подобная военно-политическая пертурбация практически никак не отразилась — ну, разве что японцев в Америке стало чуть больше. В числе других заметных произведений, посвященных альтернативной второй мировой войне, назовем классический роман «Человек в Высоком Замке» Филипа Дика, рассказ «Чайки над Кремлем» Даниэля Клугера и сериал «Одиссей покидает Итаку» Василия Звягинцева. Впрочем, эпопею Звягинцева трудно отнести к «стандартной» АИ, поскольку герои романов, странствуя по времени, активно вмешиваются в ход истории, корректируют и изменяют ее. Сериал российского фантаста представляет собой некое новое направление АИ, которое условно можно назвать «принудительной историей».
В. Звягинцев не единственный, в чьих романах история корректируется вмешательством «извне». В одной из лучших повестей 1980-х «…и медные трубы» Севера Гансовского странник во времени, оказавшись в XVIII веке, поднимает восстание против Екатерины II, вооружив своих сторонников автоматическим оружием. В «Русских сказках» Романа Злотникова исход гражданской войны тоже решают пришельцы из будущего. К этому же типу АИ относится, пожалуй, и трилогия о Гроне («Обреченный на бой», «Смертельный удар» и «Последняя битва») того же Романа Злотникова: наш современник, спецназовец, оказавшись в бронзовом веке, успешно создает империю, правда, в отличие от героев В. Звягинцева, уповает он только на собственные знания и опыт.
Конечно, альтернативная история — поджанр именно фантастики. Реальная история все еще не знает сослагательного наклонения. Хотя с понятием «время» человечество до сих пор не разобралось. Большинство ученых придерживается мнения, что время линейно и одномерно. Правда, всегда оговариваются: «Считается одномерным, пока не доказано обратное». Потому что поведение элементарных частиц не вписывается в законы с одномерным временем. А человек, который, казалось бы, мог объяснить противоречия — Альберт Эйнштейн, — довольно быстро свернул работу по созданию единой теории поля-пространства-времени, объяснившись весьма туманно: человечеству-де слишком рано знакомиться со следствиями, вытекающими из новой теории.
Известный советский инженер-авиаконструктор Роберт Бартини почти одновременно с Эйнштейном высказал довольно смелую гипотезу: время, как и пространство, трехмерно. Иначе говоря, если наш мир расположен на некоей временной линии «вперед-назад», то справа и слева от нее располагаются точно такие же линии альтернативных миров, мало чем отличающихся от «нашей» Земли — ну, разве что история там могла пойти иным путем. Конечно, конструкция Бартини — пока лишь гипотеза, которую ни доказать, ни опровергнуть невозможно, но зато благодаря ей целое литературное направление обретает некую наукообразную «почву». И на окрик: «Историю нельзя менять!» — писатель может ответить: «Да, нельзя. Но в произведении описан иной мир, параллельный — на целых пять минут справа от линии нашего времени!»
Экспертиза темы
Существует ли в истории некая узловая точка (или точки), в случае «корректировки» которой человеческая цивилизация могла бы пойти совсем иным путем?
Андрей СТОЛЯРОВ:
Любое развитие — личности, общества, цивилизации, развитие научного, мистического или художественного познания — представляет собой чередование хаоса и порядка.
И вот тут мы обращаемся к ситуации выбора. В период хаоса, в период фазового перехода между двумя структурными парадигмами, когда реальность — например, реальность исторического бытия — претерпевает разрыв, существует принципиальная множественность будущих состояний. Говоря иными словами, существуют разные ветви развития, и включившись в одну из них, мы тем самым закрываем все остальные.