«Если», 2011 № 04
Шрифт:
— С такими не считаться — себе врагом быть. Они бойцы хоть куда. И яды у них… мастер говорит, яды у них отменные.
— Их много?
— Не знаю. Уж не меньше, чем нас.
— Они похожи на людей? Или как деревья — ноги в земле?
— Да какое там! Люди как люди. Только глаз нет.
— Совсем слепые? И как же бьются тогда?
— Не знаю. Говорят, они слышат не ушами, а всем телом.
— Как это?
— Не знаю. Я не видел:
— Допустим… А что это такое — их язык?
— Великое искусство.
— Да ну! А как ты, к примеру, читаешь такое послание?
— А так: «соленый
— Сложно, — сказал Стократ. — А скажи, зачем тебе языкознание? Зачем учиться пошел?
— Хотел знать, чего другие не знают.
— …чего другие не знают.
Шмель покачнулся в седле и вдруг проснулся. С момента, когда приезжий посмотрел ему в глаза и сказал что-то… неважное, какие-то бессмысленные слова, — с этого момента он был сонный, спокойный, сам себе чужой; за восемь месяцев его много раз спрашивали, зачем пошел к мастеру в учение, и всем он врал: хочу послужить князю, хочу выбиться в люди, хочу заработать… А правду сказал только сейчас, в оцепенении. И от этого, должно быть, очнулся.
Он сидел верхом на чужой лошади, справа и слева тянулась дорога, пустынная, уже далеко от жилья. У седла были приторочены его заплечный мешок и еще какие-то вьюки. Незнакомец шел рядом, задавая вопросы, и кто знает, сколько уже Шмель успел ему выболтать!
— Я сойду, — он испуганно завозился в седле. Лошадь вопросительно повернула голову.
— Меня зовут Стократ, — негромко сказал незнакомец. — Можешь меня не бояться.
— Я не боюсь!
Он неловко сполз на дорогу. Лошадь поглядела осуждающе.
— И мешок мой отдайте…
— Почему мастер тебя прогнал, как ты думаешь?
Шмель замер с протянутой рукой.
— Он ведь прогнал тебя по приказу княжеского советника, — Стократ кивнул. — Но обставил дело так, будто ты сам виноват. С князем у тебя ссоры не было случайно?
— Насмехаетесь, — грустно сказал Шмель. — У меня-то ссоры с князем… ха-ха.
— Тогда за что?
— Я чужой, — Шмель снова потянулся за мешком. — Отдайте мои вещи.
— На, — Стократ отцепил мешок от седельной луки. — Тяжелый. Камни несешь?
— Золотые слитки.
— Не сердись на меня, — Стократ погладил лошадь по шее. — Я колдун, да. Но вреда от меня тебе не будет.
Попятившись, Шмель забросил мешок на плечо. Что-то твердое — наверное, каменный флакончик — впилось в спину сквозь куртку.
— Я сам по себе, с меня нечего взять, — пробормотал он скороговоркой. — И не боюсь — чего мне бояться?
— И на мастера не злись, — Стократ глядел на парня поверх седла. — Он с самого начала мог выбрать этого… сына торговца. Если бы рассчитывал на подарки. А с князем ссориться ему не с руки.
— Почему не с руки? — вырвалось у Шмеля. — Он же единственный мастер в языкознании, как без него обойтись?
— С учениками — уже и не единственный. А борода седеет… Ты где ночевать будешь?
— Ночевать?! Я до заката на перевал приду!
И, не говоря больше ни слова, Шмель развернулся и поспешил по дороге вверх.
Через минуту его обогнал всадник. Проскакал мимо, махнув на прощание
рукой.К перевалу от Макухи вела единственная дорога, хорошая, но местами довольно-таки крутая, узкая, над обрывом. Здесь ездили по торговым делам, реже — по личным, еще реже забредал чудак-путешественник, сборщик редких трав или птицелов. Дорогу называли Белой, потому что во многих местах из-под земли проступал искрящийся светлый камень, красивый, но хрупкий и не поддающийся обработке.
Белую дорогу Шмель знал неплохо: отец брал его с собой несколько лет назад, когда ездил к самому князю договариваться насчет налогов с Высокого трактира.
Тогда они ехали медленно, с ночевками, останавливались у озер, ловили кроликов и удили рыбу. Та поездка заняла три дня в один конец и столько же в другой; Шмель удивился потом, когда обнаружил, что спуститься от трактира к Макухе можно от рассвета до заката.
Ну и подняться почти столько же — от темна до темна.
Отпечатки подков скоро пропали на белом камне. Шмель шагал, пытаясь удобнее пристроить на спине мешок, но тот был сложен до того неудачно, что, как ни поверни, в спину что-то впивалось. Надо было остановиться и перепаковать поклажу, но Шмель решил про себя, что первый привал устроит, когда сильно устанет, не раньше.
Еще вчера в это время он мечтал пройти испытание и остаться учеником. Еще вчера он рассчитывал, что долгие месяцы учебы — а ведь учился честно! — не пропали даром. Выходит, пропали.
Незнакомец по имени Стократ одним словом поставил все на свои места. Конечно, мастер подстроил его провал. По справедливости, оставаться в учении должен был Шмель, а не Плюшка… Но кого волнует справедливость?
Внизу разошелся туман. Сквозь тучи проглянуло солнце, и сделалось почти жарко. Шмель остановился на минутку, чтобы посмотреть вниз — на огромные пространства, поросшие розовой сосной. На реку, лежавшую подковой, на почти незаметные с такого расстояния Правую и Левую Руки. И Макуху, которая за восемь месяцев сделалась почти родной.
«А я все равно буду учиться языкознанию, подумал он и сам испугался своей дерзости. Я знаю основы: „соленый как воля, горький как время…“. Днем я буду работать в отцовском трактире, а по ночам — тренироваться, составлять питье, собирать травы и готовить сочетания…»
Солнце спряталось. Шмель со вздохом сгрузил на траву свой заплечный мешок.
Зачем это нужно? Отец, помнится, тряс его за воротник и все твердил: зачем? Чтобы составлять пару раз в год напитки-послания к лесовикам? Чтобы пробовать и разбирать их мутное варево? Это очень выгодно, конечно, это почетно, когда ты единственный мастер во всем княжестве. Но времена меняются, говорил отец, князь не допустит, чтобы мастер и дальше был один. Найдется ученик, другой, третий — и скоро выяснится, что языкознание вовсе не волшебная тайна, что этому можно выучить любого сопливого мальчишку. И останешься ты со своим искусством, но без всякого ремесла, босой и голый, и окажешься никому не нужным, потому что кому твои флакончики сдались? А если повезет, говорил отец, лесовики повымрут от какой-нибудь лесовичьей болезни, и переговариваться всеми этими кашами-варевами станет не с кем. Так зачем тебе это нужно?