«Если», 2012 № 01
Шрифт:
Кабинка пошла под уклон, к близкому городу, и наступила ночь.
Перевел с английского Геннадий Корчагин
Повесть впервые опубликована в журнале «Azimov's SF» в 2011 году.
Майк Резник
Возвращение домой
Даже не знаю, что мучает меня сильнее: люмбаго или артрит.
Помнится, я видел характерный сон. Во всяком случае, для меня. Я поднимался на крыльцо своего дома: в нем всего-то четыре ступени, но как только я добирался до третьей, невесть откуда появлялось еще шесть, я преодолевал их — добавлялось еще десять, и так до бесконечности. Вероятно, я бы еще долго по ним карабкался, если бы меня не разбудила эта тварь.
Она стояла у кровати и глядела на меня. Я пару раз моргнул, чтобы сфокусировать зрение, и тоже стал ее рассматривать в полной уверенности, что вижу продолжение сна.
У твари, примерно шести футов ростом, были серебристая с металлическим отливом кожа и красные фасеточные глаза, какие бывают у насекомых. Остроконечные, как у нетопыря, уши двигались независимо от головы и друг от друга; рот трубочкой, напоминающий хоботок, выдавался вперед на пару дюймов и выглядел так, словно годился лишь для всасывания жидкости, а тощие, без малейшего намека на мышцы, руки заканчивались неправдоподобно длинными и тонкими пальцами. Тварь была точь-в-точь то жуткое существо, что я уже много лет видел в своих ночных кошмарах.
Наконец она заговорила голосом, больше похожим на перезвон колокольчиков.
— Привет, па, — сказала тварь.
Тут я понял, что давно проснулся.
— Так вот на что ты стал похож, — с досадой проворчал я, садясь и спуская ноги на пол. — Ну, и какого дьявола тебе здесь нужно?
— Я тоже рад тебе, — парировал он.
— Ты не ответил на мой вопрос, — строго сказал я, нашаривая тапочки.
— Я узнал… естественно, не от тебя… что мама… И мне захотелось увидеть ее до того…
— А ты что-нибудь способен разглядеть этими своими штуками? — показал я на его фасетки.
— Лучше, чем ты.
Эка удивил! Теперь каждый видит лучше меня.
— Ну и как ты вошел? — спросил я, вставая. Печь, старая, как и я, развалина, давно остыла; в доме было холодно, и я надел халат.
— Ты не сменил пароль входной двери. — Он огляделся. — Да и стены с тех пор не красил.
— Замок должен был сканировать рисунок твоей сетчатки, проверить ДНК и так далее…
— Он все сделал. Просто мои параметры не изменились.
Я смерил его взглядом:
— Неужели?
Он хотел что-то сказать, но, видно, передумал. Вместо этого спросил:
— Как мама?
— День плохо, день и того хуже, — ответил я. — Прежней Джулией она становится два-три раза в неделю, да и то лишь на несколько минут. Она способна разговаривать и пока еще узнаёт меня, но… — Я помолчал. — Тебя она вряд ли узнает… Как, впрочем, и все, кто встречал тебя раньше.
— Давно она в таком состоянии?
— Примерно год.
— Ты должен был мне сообщить, — заметил он с обидой.
— С какой стати? — резко сказал я. — Ты не захотел оставаться ее сыном, вместо этого предпочел превратиться неизвестно
во что.— Я по-прежнему ее сын, и ты отлично знал, как со мной связаться.
— Замечательно, — сказал я, глядя на него в упор. — Зато мне ты больше не сын.
— Мне очень жаль, что ты так считаешь, — ответил он и принюхался: — Здесь затхлый воздух.
— Старые дома похожи на своих хозяев. И те, и другие отнюдь не в прекрасной форме.
— Вы могли бы переехать в другой дом, поменьше и поновее.
— Я состарился вместе с этим домом. К тому же далеко не каждый мечтает перебраться на эту твою распрекрасную Альфу как-ее-там, что бы ты себе ни воображал.
Он снова огляделся:
— А где мама?
— В твоей бывшей комнате.
Он повернулся и вышел в коридор.
— Ты его так и не поменял? — спросил он, кивнув на старый столик под зеркалом. — Он был совсем древним, еще когда я жил здесь.
— Это всего лишь стол. Выдерживает то, что я на него кладу. Большего от него не требуется.
Он посмотрел на потолок.
— И краска отслаивается.
— Я слишком стар, чтобы красить дом самому, а малярам надо платить. Моей пенсии на это не хватит.
Ничего не ответив, он пересек коридор. Я догнал его, когда он уже взялся за дверную ручку.
— Заперто? — удивился он.
— Иногда мама выходит погулять, а потом не помнит, как попасть обратно. — Я с горечью усмехнулся. — Еще несколько месяцев я, наверное, смогу держать ее здесь; потом придется поместить в пансионат.
Я произнес пароль, и дверь открылась.
Джулия полулежала на подушках, уставившись на пустой голографический экран у противоположной стены. Длинный седой локон, выбившись из прически, упал ей на левый глаз, но она не обращала на это никакого внимания — как и на то, что вечерние передачи давно закончились.
Я приказал ночнику включиться и осторожно поправил жене волосы. А выпрямившись, увидел, что сын с удивлением оглядывается по сторонам. На стенах висели голографические снимки, где он был запечатлен то в форме школьной баскетбольной команды, то в смокинге на выпускном балу, то с друзьями; на комоде стоял еще один снимок (правда, довольно пыльный), где он держал в руках кубок победителя студенческой викторины, а над комодом висел в рамочке его университетский диплом. Все стены были в его фотографиях и голографических снимках, начиная с младенчества; последний был сделан всего за месяц до того черного дня, когда он прошел через то, что Джулия называла Превращением. Я видел, как дрожит его лицо, когда он смотрел на памятные вещи своего детства и юности, и мне казалось, что я читаю его мысли: «Да они же превратили комнату в чертово святилище!». Что ж, он не ошибся, только эта комната была памятником нашему сыну, каким он когда-то был, а не тому жуткому существу, каким он стал. Да и Джулию я переселил сюда потому, что вещи из прошлого немного утешали ее, пусть этого прошлого она почти не помнила.
— Привет, Джордан, — улыбнулась она. — Как дела?
— Все в порядке, Джулия. Ты не возражаешь, если я выключу визор?
— Мне понравились передачи, — сказала она. — Как дела?
Я приказал экрану отключиться.
— Что, уже август?
— Нет, Джулия. Сегодня, как и вчера, февраль, — терпеливо пояснил я.
— Вот как… — Она задумчиво сдвинула брови. — А я решила, что август… — И снова приветливо улыбнулась. — Как дела?
Неожиданно наш сын шагнул вперед:
— Привет, мам.