Это не страшно
Шрифт:
– Ну, что нового в холостяцкой жизни? – спросила Ирина, усаживаясь на кушетку, закинув ногу на ногу, ничуть не стесняясь того, что халатик немного распахнулся и открыл взору Ивана самую верхнюю часть длинных бедер, то самое чудесное местечко, что будит воображение любого нормального мужчины. Ирина вообще была красивой, хорошо сложенной, слегка пухленькой, молодой женщиной, успевшей родить мальчишку, развестись с мужем, притом сохранить оптимизм в отношении мужчин, безумно влюбленной в свою специальность. В свои тридцать лет она не сидела на приеме в поликлинике, а была оперирующим хирургом в стационаре.
– Что холостяцкая жизнь? В ней есть свои прелести, есть свои недостатки. Ты же тоже замуж не торопишься?
– А ты откуда знаешь, что не тороплюсь? Я, может, этого просто не показываю, –
– А я?
– Что – ты? Ты мне предлагал?
Иван задумался, что ответить ей, как не обидеть. Встал с кушетки, закусил сигарету зубами, руки завел за спину. Ирина снизу вверх пристально смотрела на него. Через десяток секунд он взял сигарету в руки и ответил:
– У нас бы с тобой ничего не вышло. У нас сильно разные характеры. Ты романтична, но слишком практична, а я оказался авантюристом с совершенно отсутствующей жилкой практичности. Ты бы наезжала на меня за неумную трату денег, я бы ревновал тебя где-нибудь в гостях, когда ты танцевала бы с другими мужчинами и смеялась, когда тебе что-то шепчут на ушко. Да и я не люблю, когда мной в постели командуют.
Как-то, года три назад, когда Ирина только появилась в больнице, Иван не смог пропустить мимо молодую симпатичную женщину. С Юлией Ивановной отношения тогда только зарождались, медленно, неспешно, крайне осторожно. С Ириной же они оказались в постели уже на второе совместное дежурство. Потом встречались в интимной обстановке еще раз пять. Все это произошло месяца за два и как-то само собой сошло на нет. Иван ее не домогался, а Ирина не удивлялась и вела себя вполне естественно. Они остались хорошими друзьями. Стремительно стали развиваться отношения с Юлией, Ирина Юрьевна об этом, конечно, знала, Иван не скрывал, и никакой ревности не наблюдалось, только редкие насмешки со стороны Ирины по поводу миниатюрности и худобы, по ее мнению, иванова выбора. Иван Николаевич в постели с Ириной чувствовал себя неуютно: она частенько командовала им: делай так, нет, так не надо, ой, больно, не надо и так далее. Иван назвал ее секс потребительским, она не стала спорить, посмеялись над этим и больше в постели они не встречались.
– Любому челу хочется покомандовать, тем более, в семье. И женщина становится лидером в семье в какой-нибудь ипостаси – в постели, на кухне, в общем быту или ещё как, это уж индивидуально. А встречаешь сопротивление – на кой бес такой мужик нужен?.. Мне бы хотелось простого взаимопонимания, больше ничего. Понимаешь?
Иван потушил сигарету, сел на кушетку.
– Ох, понимаю! В смысле логики семейных отношений ты больше на мужика похожа, хоть и женщина, хоть и красивая. Не может у нас с тобой сложиться счастливая пара. Мне кажется, несмотря на твой молодой возраст, ты слишком практична. Может это и хорошо, но не для меня…
– Ты просто блядун, по жизни, и это не исправишь, не обижайся… Ты прелесть! – Ира подставила ему губки, которые Иван нежно и чувственно поцеловал. Руки его пошли потихонечку гулять по нежному телу Ирины, начиная с груди, опускаясь по телу книзу, к распахнутому халатику.
– Ты меня хочешь? – Ирина выдохнула как будто выстрелила.
Иван тут же вспомнил про Юлию, но ощущение рядом с собой желанного женского тела затмила все его обеты и клятвы.
– Хочу…
Защелка на двери закрывалась курильщиками автоматически.
Иван встал на колени перед Ириной и стал ласкать её ножки, поднимаясь все выше. Очень быстро халатик Ирины оказался расстегнутым, руки ее оплели шею Ивана, а он продолжал готовить условия для мимолетного секса, будоражащего бытие его и Ирины…
Они слились в одно целое всего минут на десять. Но оба остались довольны друг другом. Иван – как мужчина, Ира – как женщина, которая все-таки нравится мужчине, в которого она тайно и тихо, и совершенно секретно влюблена. И никому об этом никогда не скажет, если только Иван сам не признается ей в любви, что было, по её мнению, весьма маловероятно. А его упреки относительно превалирования в постели она решила устранить однозначно, если Иван все-таки бросит Юлию Ивановну и вернется к ней.
– Пошли работать? – спросила Ирина, поправляя медицинский
гардероб.– Пошли, моя хорошая, – отвечал Иван Николаевич. – И пусть остаток часов рабочего времени, проведенных без меня да не омрачат твоего существования…
– Болтун! – Ирина Юрьевна поцеловала Ивана в губы, с полуминутной экспозицией, и вышла из курилки. – Дверь не забудь запереть!..
Времени-то еще было всего одиннадцать, а Иван так разомлел, что потянуло на сон. Неимоверным усилием воли он заставил себя пойти в свою ординаторскую и сесть за компьютер, писать эпикризы. Напротив него так же уткнувшись в экран сидел его коллега, доктор Шастин, веселый малый, пятидесяти с небольшим лет, хотя выглядел лет на сорок, не больше. Самое странное, что Шастин курил, далеко не дурак был до выпивки, физкультурой не занимался, а давление до сих пор было абсолютно нормальным, хрони никакой не было и бегал по этажам как мальчишка. Еще одним плюсом его была абсолютная верность жене. Шастин настолько не любил писать истории болезни, что у него скапливались кучи этих историй, за что он неоднократно получал выговоры от главнюка. Главный врач Шастина люто ненавидел, то ли из зависти к его моложавости, то ли из-за того, что этот доктор никогда не подлизывался, денег в конверте главнюку не носил, в профсоюз не вступал и был абсолютным пофигистом. Зато больные, в большинстве своем, были без ума от Константина Геннадьевича Шастина!
Его обходы длились по два-три часа, с каждым пациентом он внимательно беседовал, рассказывал про болезни, их причины, как болезни эти лечатся и что современная провинциальная медицина в полной жопе, по сравнению с советской.
– Ты, Ваня, чего такой взъерошенный, как из постели?
– А, может так оно и есть?
– Что, Юлия Ивановна дежурит?
– Да нет, просто валялся в дежурке, страсть как спать хочется. Хотя ночь спокойной была.
– Угробишь ты себя своими дежурствами! Вы с Лыкиным, кажется, перестарались, – отвечал Шастин. – Сколько у тебя в месяц?
– Девять-десять выходит.
– Дома делать нечего?
– Не то. Привык, да и где еще бабок заработаешь в нашей профессии?
– Да уж, – согласился Шастин и вновь уткнулся в комп.
С полчаса Иван Николаевич мужественно стучал по «клаве».
Наступало обеденное время. Женщины-врачи потянулись на обед, Шастин никогда почти не обедал, а Иван чувствовал, что если он поест, то сон свалит его прямо за столом. И в это время в ординаторскую ворвалась постовая медсестра Наталья:
– Доктора, быстрее, Евсеевой плохо.
Шастин сорвался со своего места быстрее Ивана.
– В какой палате? – на ходу спросил он?
– В двенадцатой…
Иван Николаевич судорожно соображал. Если сейчас Евсееву переведут в реанимацию, добить ее там будет практически невозможно: круглосуточное наблюдение. А если тромбанула мелкая ветвь легочной артерии, то могут и откачать. То, что все-таки его смесь сработала, он не сомневался.
В палате Шастин уже занимался бабушкой, давал команды медсестрам, что вводить, выгнал ходячих пациентов из палаты, заказал ЭКГ, выслушивал тяжело и часто дышащую Евсееву.
– Хрипов не слышу, это не отек. Давление?
– 120/95, частота 120, – доложила Наталья.
– Она гипертоник? – спросил Шастин у Ивана?
– Ну да. Еще и с варикозом в анамнезе. Тромбанула, наверное.
– Похоже, – согласился Шастин. – Давай ее в реанимацию, позвони к ним.
«Вот и все» – подумал Иван Николаевич. Надо думать дальше.
Евсеевой поставили периферический катетер, капельницу. Записали ЭКГ. По расшифровке действительно можно было предположить тромбоэмболию легочной артерии. Подогнали каталку, стали Евсееву раздевать. Перегружали осторожно, и только укрыли бабушку простыней, как она сделала глубокий вдох и дышать вообще перестала. Шастин с Иваном начали бабушку реанимировать, но лицо, шея ее постепенно становились темно-фиолетового цвета. Зрачки постепенно расширялись. Дефибриллятора в отделении не было. Реаниматологов все-таки вызвали. Они пришли быстро, заинтубировали бабушку, продолжили закрытый массаж сердца. Минут через пять заросший волосами везде, бородатый, колобкообразный реаниматолог Чудов, пьяница и трудоголик, отошел от Евсеевой, вытер пот со лба и сказал: