Евроняня
Шрифт:
– Петр Адольфович!
– Не мешай, – отмахнулся тот, не оборачиваясь. – Не видишь – играем?
– Петр Адольфович! – Девушка решительно похлопала Хреновского по розовому плечу.
Тот обернул к Нике горящий взор, открыл рот, собираясь адекватно отреагировать на досадную помеху, увидел – кто, заулыбался.
– А, Вероника, простите, я вас оставил! Вот, ведем с коллегой, так сказать, политические дебаты…
– Как вы можете? – возмущенно выпалила девушка. – Мы же с вами только что обсуждали! Вы обещали выступить с законопроектом… – Повернулась к заинтересовавшемуся коммунисту: – А вы? Да
– Почему? – в один недоуменный голос искренне удивились народные избранники.
– Да потому что больные люди не могут руководить страной!
– Я – здоров! – оторопело расправил плечи Хреновский. – С чего вы взяли?
– Я – тоже! – в тон ему пискнул Шуганов.
– У вас налицо психическая зависимость от игры. Игромания! – громко и серьезно заявила Ника. – Теперь мне ясно, кто губит нацию! – Она сердито буравила глазами застывших игроков. – Это с вашей легкой руки обнищали тысячи семей! Дети обворовывают родителей, старики лишаются жилья! Дети – отцов, мужья – жен!
– Вероника Владиславовна, вы о чем? – забеспокоился Хреновский. – Я же наоборот…
– Вот именно, наоборот! – Глаза Ники метали громы и молнии, голос возвышенно дрожал. – За вашими красивыми словами про заботу о молодом поколении и будущем России ничего не стоит!
Коммунист Шуганов, восхищенно глядя на Нику, зааплодировал.
– Неправда! – оглянувшись, быстро ответил Хреновский. – Я борюсь! С наркоманией, проституцией, пьянством! А это все – коммунисты! Они посадили Россию на иглу!
– Ложь! – радостно выкрикнул Шуганов.
– А вы, – обернулась к нему Ника, – чем вы лучше? – Устало махнула рукой, внезапно сникнув. – Все вы одинаковы…
– Как это? – разом удивились игроки. – Мы лидеры совершенно разных партий!
– Объединенные одной страстью, – презрительно закончила Ника. – Все. Хватит. Надоело. – И развернулась, чтобы гордо уйти.
– Постойте! – наконец сообразил Хреновский. – Так мы же с вами говорили про уличные автоматы, а это – совсем другое дело! Про уличные, да, я, как и обещал, выступлю в парламенте!
– Извините! – снова влез Шуганов. – Но наша партия уже готовит такой закон!
– Пока ты будешь готовить, я его уже приму! – хвастливо заявил демократ.
– Забота о подрастающем поколении всегда была прерогативой коммунистов! – зычно возвысил голос коммунист.
– А это видел? – Хреновский умело сложил крупный выразительный кукиш.
– Стойте! – Ника встала между оппонентами. – Если вас так волнует будущее страны, почему бы вам не объединиться? Что вы все время делите? Это же не выигрыш на автоматах!
«Бандит», будто и впрямь устыдившись праведного народного гнева, смущенно мигнул и погас.
– Гениально! – выдохнул Шуганов. – Адольфыч, ты понял, что предлагает наш электорат? Это политическая платформа для объединения патриотических сил!
Хреновский задумался, посверкивая острым глазом. Делиться славой со всегдашними оппонентами ему очень не хотелось! Однако истинная любовь к родине и искренняя забота о ее будущем в конце концов пересилили.
– Ладно! – Кулаком, мобильно трансформированным из кукиша, он двинул Шуганова в плечо. – Согласен. Выступаем с совместной законодательной инициативой!
Игроки,
забыв о Нике, автоматах, политических разногласиях, стали бурно обсуждать детали предстоящего судьбоносного марш-броска: кто готовит текст, кто войдет в группу, на каких принципах строить объединительную платформу…– Знаете, Вероника, – улыбнулся молчавший все это время Дмитрий, – кажется, вам удалось то, что не удавалось России на протяжении последнего десятилетия! – Взял ее под локоть. – Вы меня снова восхищаете! Пойдемте к Спартаку, на этом празднике жизни мы точно лишние!
Скульптура Нику потрясла. Жестокой правдой и величественным реализмом. Волчица оказалась сухопара, грудаста, а улыбка, с коей она взирала на людей, была поистине ужасна. Сзади волчица была очень похожа на Дарика. Спереди – на Гену. Ника даже оторопела от этого сходства!
Спартак же, напротив, являл собой сгусток мышц, сухожилий и суставов. Понятное дело, решила Ника, раб, вечно голодный, оттого и на бунт пошел.
Спартак нависал над волчицей сзади, вот-вот вцепится крючковатыми пальцами в массивную шею! Одна его нога была многозначительно откинута – видно, во время удушения он собирался ее еще и оседлать. Гордая зверюга, судя по всему, о неминуемой смерти не подозревала. То ли нюх отказал, то ли очень спешила к брошенным Ромулу и Рему, чтобы накормить будущих созидателей рабовладельческого строя. Под напрягшимися от распиравшего их молока сосками волчицы стояло ведро.
«Ага, – подумала Ника, – значит, он ее еще и подоить собрался. Чтобы братья-близнецы первое время с голоду не померли. Хоть и раб, а детей жалеет!»
В общем, скульптура девушке не понравилась. Доить мертвую волчицу – это все же извращение…
– Ну как? Впечатляет? – улыбаясь, спросил Дмитрий.
Ника лишь пожала плечами: обижать великого мастера не хотелось, а врать она не умела.
«Вот если бы волчица и мордой была как Дарик или как Анжи, то есть добрая. А рядом с ней играли те самые Ромул с Ремом, да пусть хоть бы и молоко прямо из груди сосали, это было бы куда симпатичнее… Не приведи бог, приснится!
Почище, чем ЕВРов картинный кошмар до ее исторических улучшений. Может, Ркацители свои услуги предложить? – задумалась Ника. – Все же жалко итальянцев, за что им такое? Страна-то вроде хорошая…»
– Проходите, будете первыми зрителями! – Открылась вдруг дверь совершенно с другой стороны. Видимо, с черного хода. – Прошу!
В зал, где Ника с Дмитрием были вдвоем, гуськом стали вплывать гости. Первой гордо прошествовала…
Не может быть! Вероника даже рот зажала, чтобы не вскрикнуть. Вот, значит, о каком сюрпризе талдычила Гена!
Бонсерат Лавалье, собственной персоной! Величественная, как Спасская башня, с высоким черным венцом волос над гладким молочным лбом, ротиком маленьким, как капелька вишневого варенья… Ника и раньше всегда удивлялась, как в таких крошечных губках помещается такой гигантский голос?
На оперной диве было сногсшибательного цвета платье, бирюзово-сиреневое, переливающееся, будто и не из ткани, а из тонкого пластика или из толстого капрона. Вот как если бы несколько школьных бантов один на другой сложить, чередуя: сиреневый – бирюзовый, снова сиреневый…