Эйфель

Гюстав нежно глядит на дочь.

— Твоя мать гордилась бы тобой. Ты стала настоящей женщиной…

Клер отворачивается, скрывая набежавшие слезы. Отец так редко поминает Маргариту.

— Как мне ее не хватает, — шепчет она, жадно вдыхая парижский воздух.

Эйфель обнимает дочь за плечи, и она прижимается к нему.

Впрочем, Клер, как истинная дочь своего отца, стыдится открытого проявления чувств и потому снова начинает делиться с ним матримониальными мечтами, предвкушая свадебную церемонию, наряды, буфет…

— Мне не хотелось бы, чтобы ты приглашал своих деловых знакомых, папа. Все-таки это свадьба, а не открытие моста.

Гюстав снова смеется.

— Ладно, обещаю, моя дорогая.

Ему вдруг приходит в голову, что можно совместить свое бракосочетание со свадьбой Клер. Почему бы и нет? Но он тут же отказывается от своей идеи. Не стоит лишать Клер такого торжественного дня. Эта мысль ободряет его; до сих пор он колебался, не решаясь представить Адриенну тем, кого любит больше всего на свете. Представить ее реально…

— Клер…

— Что, папа?

Эйфель как-то странно глядит на дочь. Он похож на мальчишку, готового признаться в шалости.

— Я хотел тебе сказать… — И умолкает.

— Что-нибудь важное, папа? — спрашивает Клер, скорее растроганная, чем обеспокоенная робостью отца.

— В моей жизни есть женщина…

Он говорит вполголоса, виновато. Но Клер смотрит на Гюстава с еще большей любовью. Неужели он считал ее такой наивной? Неужели думал, что никто ничего до сих пор не заметил? А эти ночные посещения стройки? А поздние возвращения домой? А женские волосы на отворотах его пиджака, когда она наводит порядок в его платяном шкафу?

— Ты увидишь, — продолжает Гюстав, схватив дочь за руку, — это необыкновенная женщина!

Клер кивает.

— Ну, конечно, папа, она удивительная. И очень красивая.

Гюстав застывает в изумлении, не решаясь продолжать. Неужели она знает? Или просто догадывается? Впрочем, какая разница! Какой же чудесный сегодня день, как это прекрасно — знать, что Адриенна разведется с Антуаном и придет к нему нынче вечером, чтобы никогда больше не расставаться, а теперь еще и услышать, что его любовь одобряют родные. Можно ли быть счастливее?

— Ты поможешь мне объявить об этом твоим братьям и сестре?

Клер так растрогана, что у нее на глазах снова выступают слезы. Она кивает и, отвернувшись, смотрит вниз. У подножия башни уже началось строительство павильонов Всемирной выставки 1889 года. Но ничто не может соперничать по красоте с самой башней — вожделенной, вымечтанной, претворенной в металле гением ее отца.

— Сегодня вечером она придет сюда, ко мне, — говорит Гюстав. — Мы будем жить с ней вместе. И вместе с вами, если вы захотите…

Пальцы Клер крепко сжимают руку отца, и она шепчет:

— Я рада за тебя, папа…

ГЛАВА 40

Париж, 1887

Наступила ночь. Рабочие давно разошлись, Гюстав остался на стройке один. Наедине со своей башней. Ему ужасно хочется хоть ненадолго продлить это счастье. Наконец-то все улаживается — с какой-то пугающей простотой. Через час главная женщина его жизни придет сюда к нему, чтобы никогда больше не расставаться. А пока, ожидая ее, он наслаждается иллюзией полета, едва не задыхаясь от счастья. Нынче вечером все в его жизни изменится. В каком-то смысле он сегодня прощается со своим прошлым. Но только не с молодостью — она-то как раз к нему вернулась. А вот долгие годы работы, упорства, ярости, достижения успеха — всё это позади. И он, не без легкой горечи, думает о том, что теперь его жизнь переменится. Нужно только перенести эту разлуку с прошлым, перенести с чистой и сладостной печалью, которая сопутствует любому уходу. Что это — он ли уходит вперед, прошлое ли остается позади? Или сама жизнь достигла поворота? Он не поверил бы, скажи ему об этом кто-нибудь еще два года назад.

Но теперь Адриенна здесь, с ним. И жизнь Гюстава начинается с заглавной буквы «А», похожей на силуэт его башни, устремленной в небо Парижа, готовой его пронзить.

Ночное безмолвие зачаровывает своей колдовской властью. Кажется, что город взял паузу. Металлический скелет возносится в темное небо, тает в нем — скоро он встретится со звездами. Гюставу вспоминается такая же ночь двадцать семь лет назад, когда он так же бродил по стройке. Там тоже текла река под названием Гаронна и тоже была женщина, которая пришла к нему. Потом она бросится в воду, но тогда он этого еще не знал. А сегодня — знает, и эта уверенность заставляет его сердце биться сильней, переполняет его ликованием, таким неистовым, что у него голова идет кругом, и он хватается за опору, чтобы не упасть. Приятно, конечно, чувствовать себя беспечным юнцом, но не следует все же забывать, что теперь он зрелый человек, потрепанный годами и жизненными испытаниями. Адриенна — та выглядит на удивление молодой, а вот он, Гюстав, давно уже перешагнул пятидесятилетний барьер, и врачи умоляют его не перетруждаться. Но Эйфель смеется над их советами! Его всегда переполняла энергия. Активная работа — его наркотик; он не смог бы жить без своих проектов, без пьянящего ощущения новизны и творческой дерзости, которая всю жизнь побуждала его быть лучшим, быть первым…

— Быть единственным, — шепчет он, одурманенный непомерной гордыней.

И тут же смеется над собой, над собственным тщеславием. А впрочем, здесь никто его не видит, и он беззаботно наслаждается последними мгновениями своей «первой» жизни.

Внезапно в темноте раздается шум. Гюстав жадно всматривается в темноту. Шум идет снизу, от дороги. Вот он уже совсем близко. Сердце Гюстава забилось сильнее: эти звуки — да, верно, это цоканье копыт и скрип рессор фиакра. Дрожа, как в лихорадке, он бежит к выходу со стройки. Там, за решеткой, неподвижно стоит фиакр.

Гюстав улыбается так нежно, словно перед ним сама Адриенна. Потом замирает на месте. Вот так он и представлял себе эту сцену — застывшую, почти как на картине. Гюстав по одну сторону решетки, Адриенна — по другую. А потом они идут сквозь тьму навстречу друг другу и встречаются на границе двух миров, двух жизней, словно путники, переходящие реку вброд, чтобы встретиться посередине. И тогда начнется их настоящая жизнь.

Но как странно… ничего не происходит.

Лошади шумно вздыхают, одна из них тихонько ржет. Кучер покуривает трубку, глядя в пустоту, вернее, на эту странную башню, что высится над его экипажем. И больше ничего. Шторки фиакра задернуты, но через их плотную материю Гюстав смутно различает какой-то огонек.

Проходит несколько минут, и его одолевает тревога. Что за шутку затеяла Адриенна? Может быть, это ловушка, рассчитанная на то, чтобы он сделал первый шаг, — так на дуэли одного из участников заманивают на территорию противника, хотя ему положено остановиться у барьера?

Внезапно раздается металлический лязг. Это дверная защелка. Дверца фиакра приоткрывается, Эйфель чувствует и облегчение, и тревогу. Эта комедия что-то затянулась. Но из фиакра никто не выходит.

Гюстав медленно направляется к решетчатой ограде, отворяет калитку и выходит со стройки. Пространство как-то странно искажается: фиакр отдаляется по мере его приближения. Но вот он подошел, в нос ему бьет запах лошадей, и к нему примешивается восхитительно знакомый аромат — аромат Адриенны.

Открытая дверца заслоняет внутреннее пространство фиакра, и Гюставу почему-то боязно заглянуть туда. Но он одергивает себя, не желая выглядеть смешным, поднимается на ступеньку… И сердце у него замирает.

— Добрый вечер, Гюстав…

ГЛАВА 41

Париж, 1887

Ему редко приходилось видеть столь беспощадные глаза. Антуан не просто глядит — испепеляет взглядом. Адриенна, сидя на банкетке рядом с мужем, упорно смотрит прямо перед собой, словно не желает участвовать в этой сцене, словно присутствует здесь по чужой воле.