Фараон

Но Архимед взглянул на нее с каменным выражением лица и проговорил без малейшего намека на юмор:

— Клеопатра, ты можешь приказать мне что угодно, но даже ты не можешь велеть моему члену встать.

После этого Клеопатра оставила его в покое; время от времени до нее доходили слухи о его любовных победах над женщинами Александрии. А тем этот красавчик казался особенно желанным потому, что он, как поговаривали, некогда был любовником самой царицы.

— Многие женщины расплачиваются за то, что ты сделала с ним, — укоризненно произнесла Хармиона.

Нет, Хармиона вовсе не хотела, чтобы Клеопатра в свое время предпочла Архимеда Цезарю. Отнюдь. Она хотела бы, чтобы Клеопатра вообще никогда не завязывала роман с Архимедом. Клеопатра вздохнула. Она полагала, что должна принять этот эпизод как злую шутку судьбы. В конце концов, она ведь разбила ему сердце.

Хотя Клеопатра готовилась к самым важным в своей жизни политическим переговорам, атмосфера была пропитана чувственностью. Это началось с первых же писем Антония, доставленных Квинтом Деллием, ученым и гедонистом, пользующимся дурной славой из-за своего неразборчивого сексуального вкуса. Царица не преминула отметить, кого именно Антоний избрал на роль посланца. Он мог бы назначить для передачи своих требований какого-нибудь трезвомыслящего, сдержанного посла. Но Антоний отправил Деллия, у которого в каждой фразе сквозили сексуальные нотки. «Император будет просто счастлив видеть тебя в Тарсе. Он жаждет, чтобы ты оказала ему ту же любезность, которую так мудро и изящно выказала Цезарю. Он, Антоний, в отличие от Цезаря, сейчас в самом расцвете и способен ответить на любезность сторицей».

Клеопатра согласилась встретиться с Антонием в Сирии, а затем отправила посланца в александрийские бордели, откуда тот не вылезал целую неделю. Пускай возвращается к Антонию в упоении и уверенности в том, что царица Египта, так сказать, у Антония в руках.

Затем она заставила его ждать. Предполагалось, что она прибудет немедленно, но Клеопатре не понравилась мысль о том, что кто бы то ни было, пусть даже Антоний, может вызвать ее к себе. Если она опрометью ринется навстречу, то сыграет ему на руку. Он получит союз с ней, ресурсы ее страны для войны с парфянами, помощь со стороны ее армии и флота и ее тело — ибо Клеопатра была уверена, что Антоний пожелает занять место Цезаря в ее постели. А что выгадает она? Привилегию предоставить ему это все?

Потому Клеопатра и предпочла подождать и произвести некоторую подготовку, дабы встретиться с Антонием на собственных условиях. Пусть жители Малой Азии провозгласили его Новым Дионисом — ей-то что до этого? Ее собственный отец носил этот титул на протяжении почти всей жизни, и ему не пришлось выигрывать войну, чтобы получить его.

Всю жизнь она общалась с богами на земле. Она сама — земное воплощение Исиды и Афродиты, и ее любил человек, происходивший от Венеры. А она стала матерью его сына.

Да, Клеопатра встретится с этим новым Дионисом, но не как попрошайка, выклянчивающая милостыню у Рима и готовая раздвинуть ноги по одному его знаку. Она встретится с ним как равная. Если он — Дионис, значит, ему придется вести переговоры с Афродитой, которую римляне зовут Венерой, Матерью всего сущего.

И пускай все осознают значение этой встречи. Египтяне, греки, римляне, сирийцы, все, кто увидят ее, поймут: Клеопатра, живое воплощение Владычицы Исиды, явилась, дабы встретиться с богом-победителем, которого египтяне зовут Осирисом, греки — Дионисом, а римляне — Вакхом, — встретиться и заключить с ним священный союз. Не только союз народов, но и союз мужчины и женщины, который принесет земле мир и процветание.

— Это должно стать событием, равного которому мир еще не видел, — сказала Клеопатра Хармионе, когда они поспешно набрасывали для портних эскизы нарядов.

Строя планы, Клеопатра почувствовала, как вдовья печаль покидает ее, как уходит непрестанная боль, которую ей причинил Архимед, когда отверг царицу и принялся развлекаться с другими женщинами. Впервые после убийства Цезаря Клеопатра в полной мере почувствовала себя живой.

За месяц Клеопатра организовала настоящее представление. Царская барка, без дела лежавшая на складе с тех самых пор, как Клеопатра и Цезарь плавали на ней по Нилу, была приведена в порядок. На ней установили позолоченный руль, покрыли весла серебром и поставили новые паруса, не традиционные белые, а царственного пурпурного цвета.

— Я хочу, чтобы мое судно прославляло жизнь, — сказала Клеопатра своим инженерам. — Днем оно должно сверкать на солнце золотом и серебром, чтобы никто глаз не мог отвести, а ночью ослеплять сиянием.

Клеопатра не знала, в какое время суток она прибудет, и не хотела ничего пускать на самотек. Если к этому моменту солнце уже зайдет, она не станет двигаться по реке во тьме, на ощупь, а войдет в порт Тарса, словно живое пламя. Освещение должно выглядеть так, словно это священный свет, исходящий от самих богов.

Когда Антоний и Клеопатра будут пировать вместе, должно быть ясно, что это божественное празднество мира и сотрудничества, которое объединит не просто два народа, но все народы и всех людей. Следует подчеркнуть и дать понять: их альянс устроен и освящен богами, союз Афродиты и Диониса на земле принесет безопасность и процветание всем, кто его почтит.

И вот теперь Клеопатра возлежала на своем ложе, покрытом золотой тканью, словно отдыхающая Афродита. Тело ее окутывали изящные складки белого льна, сквозь который были пропущены тончайшие сверкающие металлические нити. Волосы Клеопатры были уложены на затылке простым узлом, как обычно изображают богиню, и завитки кудрей, спускающихся на виски, обрамляли лицо.

На безымянном пальце левой руки у нее сверкало кольцо с огромным аметистом — камень Диониса. На правой же руке у Клеопатры красовалось кольцо ее матери, кольцо вакханки; на нем был изображен Вакх на буйном пиру — том самом пиру, на котором они вскоре встретятся с Новым Дионисом.

Шею царицы обвивала длинная нить крупного жемчуга. Ирас вплел ей в волосы белые и черные жемчужины, и эти жемчужины, образуя сеть, плотно удерживали прическу.

Для Клеопатры было чрезвычайно важно, как она сейчас выглядит. И не только потому, что ей предстояло встретиться с мужчиной, необыкновенно восприимчивым к женским чарам, но и потому, что отказ Архимеда вернуться к ней нанес Клеопатре глубокую рану и вызвал неуверенность в себе. Рана эта до сих пор болела.

Неужто она перестала быть желанной? Когда Клеопатра разглядывала себя в зеркало, ей в это не верилось. Она по-прежнему стройна — так же стройна, какой была еще до рождения Маленького Цезаря. За последние месяцы к ней вернулся аппетит, а с ним и женственные формы.

Оставалось лишь нанести несколько завершающих штрихов, чтобы добиться изящной чувственности. Несмотря на груз ответственности, не дающий ей заснуть допоздна и заставляющий пробуждаться еще до рассвета, на лице у Клеопатры по-прежнему не проступило ни единой морщинки.

Изучая себя, Клеопатра больше не видела в своих чертах сияющего воодушевления юности. В зеркале отражалось лицо, которому мудрость и опыт лишь добавили выразительности. Ирас, помогая ей одеваться, безудержно восторгался ее внешностью. Однако царицу мало утешали хвалы евнуха, чьи вкусы и пристрастия были устремлены исключительно на лиц одного с ним пола. Клеопатра знала, что не может полагаться на мнение окружающих в оценке ее очарования и дарований. Все они привыкли льстить государыне. Ну что ж, ее ждет экзамен.