Фараон

— И как он пытается этого достичь? — спросила Клеопатра.

— Традиционным образом. Подкупает солдат, — отозвался Антоний.

Положение вещей настолько обеспокоило Фульвию, что она взяла детей и вышла с ними к войскам Антония, дабы напомнить этим людям, что они поклялись в верности Антонию, и никому иному.

— Она в ужасном положении. Согласно одному из условий союзного договора, Октавиан женился на Клодии, дочери Фульвии от Клодия. Теперь Фульвия пишет, что у них с Октавианом очень напряженные отношения и в результате ее дочь оказалась в большой опасности.

— Опять Октавиан? Что он собой представляет?

— На самом деле никто этого не знает. Он постоянно прикидывается кем-то иным. Возможно, он решил, что раз меня нет рядом, то он с легкостью привлечет на свою сторону мои легионы. Он не принял в расчет упорства Фульвии — и ее отваги.

— Твоя жена — необыкновенная женщина, — сказала Клеопатра, искренне надеясь, что ей удалось произнести это с уважением. — Из нее вполне могла бы получиться царица.

— Я сделал бы для нее все, что угодно! — воскликнул Антоний.

Клеопатра не понимала, кого он пытается убедить: ее или себя?

— Я в этом уверена, — отозвалась она.

Неужто она просчиталась и Антоний вовсе не так уж стремится стать ее любовником?

— Ты знаешь, почему голову Цицерона выставили на Форуме?

— Потому что он казнил твоего отчима по ложному обвинению в заговоре?

— Я долго держал на него зло. Из-за него моей матери пришлось бороться с позором и постоянным безденежьем. Но причина не в том.

— А в чем? В том, что он выступал против тебя в Сенате? — сделала очередную попытку угадать Клеопатра. — Если бы он выдвигал такие возмутительные обвинения против меня, я бы точно его казнила.

— Нет, за это я на него не сердился. Это были обычные политические речи. Я приказал выставить его тело на поношение потому, что он не упускал ни единого случая дурно отозваться о моей жене.

— Твоя верность делает тебе честь, император, — натянуто произнесла Клеопатра; у нее упало сердце.

Антоний вел с ней переговоры, заключил с ней союз — а теперь переговоры завершены, и он отсылает ее прочь. Он играл с ней — точно так же, как женщины частенько играют с мужчинами, используя свое очарование, чтобы заключить сделку на благоприятных условиях. Но он вовсе не собирался удовлетворить ее более глубокие, личные стремления.

Отныне Клеопатра будет числиться другом и союзником римского народа, как числился до нее ее отец. Не меньше — но и не больше. Если Антонию потребуется египетская казна, или египетская армия, или египетское зерно, дабы накормить своих солдат, когда они будут попирать ее землю по дороге в Парфию, он пришлет ей письмо, как направил бы послание любому из восточных монархов, над которым имел власть.

— Боюсь, я разочаровал Фульвию, — продолжал Антоний. — Ее письмо было очень резким и весьма саркастичным. В завершение его она выразила надежду, что сообщенные ею новости не омрачат моей радости и не помешают мне наслаждаться триумфом в чужеземных краях.

Клеопатра взглянула Антонию в глаза.

— А это так?

— Нет, это не так. Мне нужно одержать еще несколько побед, прежде чем я уйду.

Он встал, сгреб Клеопатру в охапку, словно младенца, поднял с пиршественного ложа и прижал к себе.

Клеопатра была убеждена, что именно ошеломление, появившееся на ее лице, заставило Антония расхохотаться впервые за этот вечер.

— Ты легонькая, словно перышко, Клеопатра. Я уверен, что во всем твоем теле один лишь мозг хоть что-то весит.

Клеопатра открыла было рот — то ли затем, чтобы одернуть Антония и напомнить, что он имеет дело с царицей, то ли затем, чтобы попросит его быть осторожнее — слуги ведь смотрят! Она сама не успела решить, что же именно хотела сказать. Антоний припал к ее губам и поцеловал ее с такой силой, что Клеопатра и думать позабыла о том, видит ли их кто-нибудь сейчас. Да и какая разница? Все равно еще до рассвета свита обо всем узнает. В жизни царицы нет места тайнам.

Клеопатра разомкнула губы пошире и позволила языку Антония скользнуть внутрь. Она принялась жадно сосать его язык, словно это был источник жизни. Впрочем, так оно и было. Она так давно была лишена этой сладкой пищи! Клеопатра чувствовала себя, как младенец у материнской груди, когда язык Антония обвился вокруг ее языка, коснулся жадно распахнутых губ, вышел и снова вошел. Она покрепче обхватила Антония за шею, прижимаясь к нему всем телом и с нетерпением ожидая того, что произойдет дальше. Ей хотелось слиться с ним и позабыть обо всем — об ответственности, о всех тревогах.

Осыпая Клеопатру поцелуями, Антоний отнес ее вниз по лестнице, в ее каюту. Личные слуги царицы, раболепно согнувшись в три погибели, брызнули прочь, словно мыши, когда Антоний вошел в комнату. Пинком захлопнул дверь, опустил Клеопатру, прислонив ее к стене, и задрал ее одежды. Одновременно с этим он запустил язык ей в рот, а пальцы — в глубь тела, с такой силой, что приподнял ее. Клеопатра обвила его ногами, поражаясь: как у него получается так высоко поднимать ее, когда она давит на его руку всем телом? Антоний придавил ее бедрами к стене, и прежде, чем Клеопатра сообразила, что он делает, пальцы исчезли и на их месте возникло нечто более крупное, горячее и твердое. Клеопатра вскрикнула прямо ему в рот, когда Антоний толчком вошел в нее; она была рада, что его губы заглушают ее стоны и они не долетят до ушей любопытствующих, которые подслушивают под дверью.

Антоний рванул ее пояс, так что драгоценные камни рассыпались по полу, и стянул одежду царицы через голову, оставив ее нагой и дрожащей. Клеопатра вцепилась ему в плечи, позволяя входить в себя; ей казалось, будто ее убивают раз за разом, но раны так сладки, что она никак ими не насытится. К экстазу примешался страх. Скоро — сегодня, в эту самую минуту — все это закончится, и жизнь со всей ее болью и неуверенностью снова вступит в свои права.

Но сейчас она была не царицей Клеопатрой, а объектом страсти мощного мужчины. Она сосредоточилась на нарастающем удовольствии, то кусая Антония за шею, то обхватывая его еще крепче и позволяя ему входить в ее тело все глубже и глубже, словно старателю, извлекающему тайные драгоценности из глубин ее тела. Руки Антония легли поверх ее рук, и он ритмично приподнимал и опускал ее, как будто она была музыкальным инструментом, а он — музыкантом, играющим ее удовольствие.

Это состояние полной капитуляции было для Клеопатры новым. Она и раньше бывала объектом вожделения ее любовников, но никогда еще не получала такого наслаждения в объятиях мужчины.

Когда Антоний почувствовал, как ее тело содрогается в пароксизме страсти, он отнес ее на кровать и уложил, словно ребенка. Он разделся; пенис его был по-прежнему огромен и, когда Антоний снимал сандалии, устремился в сторону Клеопатры. Небольшие шрамы усеивали грудь Антония подобно созвездию; белые и зазубренные, они выделялись на фоне его загорелой кожи. Антоний был широк в корпусе, и Клеопатра видела, где он с годами расплывется; но сейчас вес был распределен красиво, и благодаря ему тело Антония смотрелось куда солиднее, чем у какого-нибудь тощего юнца. Через левый бок тянулся грубый шрам от плохо зажившей глубокой раны.