Федералист

По обычаю того века все трое решили сохранить анонимность, укрывшись в статьях, написанных для газет штата Нью-Йорк, под одним псевдонимом Публий. Гамильтон, Мэдисон и Джей были не только талантливыми людьми, но и работоголиками. Гамильтон имел обыкновение долго обдумывать то, о чем собирался писать, затем короткий отдых, чашка крепчайшего кофе и к столу – шесть или восемь часов непрерывного тяжкого труда пером. Мэдисон отводил на сон три-четыре часа в сутки, с вечера до рассвета у его постели горела свеча, ибо он по нескольку раз за ночь вставал, читал, писал, наводил справки в книгах. Джей, неутомимый государственный деятель, также был великим тружеником. За полгода они и написали восемьдесят пять статей, появлявшихся с интервалами в один–три дня. В совокупности эти статьи и составили “Федералист”.

Конечно, такие яркие личности, как Гамильтон – в будущем выдающийся министр финансов первого правительства США, Мэдисон – отслуживший два срока президентом страны, Джей – верховный судья США, имели свои личные взгляды и пристрастия. Гамильтон был столь яростным сторонником олигархической республики, чуть ли не монархии, что даже не счел нужным высиживать на всех заседаниях конституционного конвента, выслушивая неугодные ему речи. Мэдисон стоял за очень сильное централизованное правительство, но не смог добиться одобрения своей позиции конвентом. Во всяком случае, они оба не скрывали своих взглядов. Разве только Джей, обучившийся политической премудрости на государственной службе, был “более сдержан, чем Гамильтон, в проповеди своих идей”, – замечает исследователь его жизни5.

В то судьбоносное для США время они, оставив все, что их разъединяло, заговорили одним голосом Публия. Хотя они, как я убежден на основании изучения соответствующей литературы, не забыли своих надежд видеть США строжайше централизованным государством, [c.10] но считались с фактами. Публий признавал: “Одно из слабых мест республик... они очень уязвимы перед лицом коррупции, вносимой иностранными государствами” (“Федералист” № 22). И в другой статье: “...нужно возвести все практически возможные препятствия против заговоров, интриг и коррупции... их главный источник – желание иностранных держав достичь ничем не оправданного влияния в нашем руководстве. Разве не наилучший для этого путь протолкнуть своего собственного ставленника на пост высшего должностного лица Союза? Конвент озаботился принять меры предосторожности против опасностей такого рода...” (“Федералист” № 68).

В предлагаемой конституции, которую и отстаивал Публий, был по этой причине, помимо прочего, принят принцип федерализма. За океаном в этом и видят гений американской политики. Крупнейший мыслитель Соединенных Штатов на рубеже XVIII и XIX веков Т. Джефферсон много лет спустя после описываемых событий выпукло показал, что еще крылось за тогдашними спорами о федерализме. “Правительство становится хорошим не в результате консолидации или концентрации власти, – написал он в глубокой старости, – а в результате ее распределения... Если бы указания о том, как сеять и когда жать, поступали к нам из Вашингтона, то мы вскоре остались бы без хлеба. Именно благодаря последовательному разделению ответственности, нисходящей от общей к частной, можно наилучшим образом обеспечить руководство выполнением массы людских дел для всеобщего блага и процветания”6.

Как именно разделить функции – читайте в “Федералисте”. Не упустите акцент Публия: этот принцип – плод развития политической науки, “это либо целиком результаты новых открытий, либо основной путь к их совершенству был пройден в наше время” (“Федералист” № 9). Отнюдь не преувеличение: Гамильтон, Мэдисон и Джей были на переднем крае политической науки XVIII столетия, именовавшегося веком Просвещения. Тогда немедленно встает вопрос: если они вполне обоснованно гордились своим правом первородства, [c.11] почему “Федералист” изобилует ссылками на опыт древних? В чем причина?

Начнем с очевидного. Для обоснования новейшего тогда кредо федерализма псевдоним Публий был избран сознательно. Американские историки, знатоки становления государственности США, иногда безусловно, а порой гадательно указывают на его генезис – имелся в виду легендарный основатель Римской республики Публий Валерий Публикола. В представлении его биографа Плутарха. Мэдисон, Гамильтон и Джей объединили этим собирательным псевдонимом всех новаторов, тех, кто был за конституцию на конвенте, и выступили от их имени – отцов-основателей США. Термин “отцы-основатели” – стилизация под XVIII век, его впервые отчеканили написавшие речь по случаю дня рождения Дж. Вашингтона в 1918 году сенатору У. Гардингу, будущему американскому президенту начала двадцатых.

Так что же из классической древности заимствовал новый Публий?

* * *

Имитация опыта античных демократий стоявшими у истоков государственного строительства в Америке очевидна, как бесспорно и то, что по сей день эта проблема далеко не изучена, хотя призывов к этому в общине ученых страны более чем достаточно. В XX веке были две вспышки напряженного интереса к проблеме – в 150-ю и 200-ю годовщины существования США. Последний юбилей растянулся на двадцать пять лет – с 1966 по 1991 год. На близких подступах к нему американский историк Д. Адэр напомнил, что полустолетием ранее, в 1925 году, другой видный историк К. Бекер сокрушался: “Изучение влияния классиков на революционную Америку даже не началось” – и мечтал о том, чтобы “кто-нибудь написал книгу, в которой покажет, что революционный склад ума в XVIII столетии питался также идеальной концепцией классического республиканизма и римской добродетели”.

Сам Адэр написал не книгу, а несколько блестящих статей, в одной из которых – “Слава и отцы-основатели” – отметил, что “у величайших из великого поколения [c.12] возникло почти болезненное желание славы. Их невероятно заботили суждения потомков. А поскольку они лихорадочно думали о том, какую память о себе оставят миру, то “любовь к славе, эта всепоглощающая страсть благороднейших умов”, говоря словами Александра Гамильтона, стала той палкой, повинуясь которой они поступали с благородством и величием, никак не ожидаемыми, судя по их прошлой жизни”7. Не только в политике, но и в сфере идей убедительным тому свидетельством является “Федералист”.

Публий без малейших колебаний покусился на святая святых политической мысли Просвещения – культ античности. “Нельзя читать историю крошечных республик Греции и Италии, – сказано в статье 9 “Федералиста”, – не испытывая ужаса и отвращения по поводу безумия, непрерывно охватывавшего их, и вспыхивавших в быстрой последовательности революций”. Не помогали и усилия “ярких талантов и возвышенных гениев, за что справедливо прославлены избранные земли, давшие их”. Отцы-основатели США решительно трансформировали приоритеты, существовавшие в прекрасную весну человечества на европейском Средиземноморье, в классическом республиканизме. Да, на страницах “Федералиста” постоянно звучат античные Греция и Рим, но в старые мехи вливалось новое, молодое вино. На это обращено внимание, по-видимому, в самом авторитетном на сегодняшний день американском издании по теме – ежеквартальном журнале “Эта Конституция” (выходил в Вашингтоне в 1983–1987 годах в связи с 200-летним юбилеем Конституции США). Там, в пионерской работе (мечты К. Бекера, Д. Адэра и других начинают сбываться!) профессора Торонтского университета Т. Пэнгла, акцент сделан на новом значении римской “добродетели”, введенном Публием. Постановка вопроса неожиданная, вероятно, и для знатоков революционного менталитета. Понятие классической “добродетели” покоится на четырех китах – мужество (способность смотреть в лицо смерти на поле сражения), умеренность (ограничение плотских вожделений и страсти к наслаждениям), справедливость [c.13] (законопослушание и служба отечеству), житейская мудрость (забота о низших и слабейших). Всеми этими качествами, по “Федералисту”, щедро наделены приверженцы республиканского образа правления. Что до Соединенных Штатов, то они превосходят классические демократии, ибо здесь господствует “бдительный и мужественный дух американского народа, дух, который питает его свободу и в свою очередь ею питается”. Этим духом и вдохновлялись отцы-основатели, создавая новое государство.

Пожалуй, даже позвякивая медью изысканной латинской прозы, Публий открыл символ веры федералистов: “Процветание коммерции ныне рассматривается и признается всеми просвещенными государственными мужами как самый полезный и в то же время самый производительный источник национального богатства и поэтому стало главным предметом их политических забот. Умножая средства удовлетворения потребностей, поощряя введение и обращение ценных металлов, этих дражайших предметов людской жадности и предприимчивости, коммерция служит оживлению и укреплению каналов индустрии, убыстряет ее деятельность и умножает ее плоды. Усердный купец, прилежный землепашец, изобретательный механик и работающий производитель – все категории людей с заинтересованным ожиданием и растущим рвением предвкушают приятное вознаграждение за свои труды” (“Федералист” № 12).

Приведя некоторые из этих сентенций, носящих принципиальный характер, профессор Пэнгл подчеркивает: “Все это означает, что тот мужественный дух, который, мы видели, Публий приписывает населению, будет неверно понят, стоит счесть его главным образом атрибутом воина революции. Мужское начало в Америке, естественно, проявляется в “духе авантюризма”, “отличающем коммерческое предпринимательство Америки”, который “уже вызвал тревожные настроения” в Европе: “трудолюбие людей нашего времени, стремящихся к выгоде, улучшению сельского хозяйства и торговли, несовместимо с существованием нации солдат, а таковы были условия жизни в этих (древних) республиках” (“Федералист” № 11, 8). Авторы “Федералиста” хранят глухое молчание по поводу почитания [c.14] высших сил и преклонения перед жизнью, проводимой в размышлениях, как наиболее угодной богам. Они постоянно твердят об “умеренности”, но имеют в виду не столько ограничение свыше, как благородство в сдерживании эгоизма и плотских желаний, сколько рассудительный учет собственных интересов, а это клонится к обузданию фанатизма, включая чрезмерное рвение в отношении религии и моральных ценностей”.