Федералист

Слов нет, создатели “Федералиста” прославляют “просвещенных государственных мужей” (“Федералист” № 10), признают, что “есть, конечно, люди, которых нельзя ни нажимом, ни подачками склонить к отказу от выполнения своего долга”, однако “эта суровая добродетель – достояние очень немногих...” (“Федералист” № 73). Их бы при всей малочисленности, как подсказывает вся логика “Федералиста”, в правители республики! При ближайшем рассмотрении оказывается, что дело много сложнее.

Профессор Пэнгл убежденно заключает: “Вероятно, в статье 72 Гамильтон самым откровенным образом обнародовал заветные мысли Публия о месте моральных ценностей в сердце человека, когда в чистейшем духе Макиавелли толковал о “любви к славе”, “всепоглощающей страсти благороднейших умов”. Благороднейшие люди – те, кто, предполагается, лучше понимают моральные ценности, – отнюдь не руководствуются любовью к добродетели. Учитывая, что таких людей мало, и сомневаясь в их чистоте, “федералист” полагается на будущее – в разумном государственном устройстве меньше доверяют высшим моральным качествам лидеров, а больше самой системе, при которой сталкиваются соперничающие эгоистические страсти руководителей: “Каждая политическая конституция имеет своей целью – или должна иметь своей целью – прежде всего приобрести в правители таких людей, которые, обладая высокой мудростью, понимают, в чем состоит всеобщее благо, и, обладая высокой добродетелью, способны добиваться его, а также, во-вторых, принять все действенные меры, дабы они не утратили своей добродетели в течение того срока, пока будут исполнять доверенные им обязанности” (“Федералист” № 57).

И следовательно: [c.15] “Честолюбию должно противостоять честолюбие... пожалуй, подобные манёвры, к которым приходится прибегать, дабы помешать злоупотреблениям властью, не красят человеческую природу. Но разве сама необходимость в правлении красит человеческую природу?.. Эту игру на противоположных и соперничающих интересах, за недостатком лучших побуждений, можно проследить на всей системе человеческих взаимоотношений...” (“Федералист” № 51)”.

Во вновь создаваемой американской системе были решительно исключены моральные стимулы. Дарование сословных привилегий, в первую очередь дворянских титулов, не допускалось. Когда престарелый Б. Франклин, восхитившись чертежами возводимого здания американской государственности, попытался предложить на конституционном конвенте 2 июня 1787 года в виде вознаграждения занятым в сфере исполнительной власти не жалованье, а почет, – предложение провалили. Аналогичная судьба постигла настойчивые усилия Дж. Масона 20 августа и 13 сентября предоставить конгрессу право вводить законы против роскоши.

Конечный вывод профессора Пэнгла: “Можно представить себе, какие бы вопросы могли бы быть заданы отцам-основателям Платоном, Аристотелем, Цицероном и даже Плутархом: "Вы клянетесь в высшей приверженности к какому-то варианту, пусть разжиженному и урезанному в том, что мы называли “добродетелями”, но разве в устанавливаемом новом порядке должным образом претворяется в жизнь даже этот измененный вариант? Может ли культивироваться добродетель в любой форме режимом, рассматривающим ее средством, но не целью, и не станет ли она угасать при таком использовании?"”8

Вопрос, конечно, риторический, но помещен, как и сопутствующие рассуждения Пэнгла, на страницах официального американского издания. [c.16]

* * *

Во главе угла философии “Федералиста”, конечно, забота об упрочении и умножении частной собственности. Взгляните хотя бы на статьи 7, 37, 44, 85. В 1787 году победившие в Войне за независимость возвращались к изначальной формулировке естественных прав Дж. Локка – “жизнь, свобода и собственность”,– которая в Декларации независимости 4 июля 1776 года приобрела под пером Т. Джефферсона такой вид: “жизнь, свобода и стремление к счастью”. Почему? Проницательный и по-женски тонкий биограф Джефферсона Ф. Броди заметила: “Ученые настолько увлеклись доказательствами того, что джефферсоновский термин “стремление к счастью” был общепринятой идеей в XVIII веке, что некоторые из них проглядели – измененное положение Локка “жизнь, свобода и собственность” изменяло все направления революционного мышления”9. Поднимало на борьбу решительно всех, не только имущих.

Теперь, когда возобладавшие над метрополией закладывали в условия мира краеугольный камень своей государственности, отождествляя свободу с собственностью, Т. Джефферсон в частном письме рекомендовал труд Локка, выполнившего “посильное дело”, и добавил: “Спускаясь с высот теории к практике, лучшей книги, чем “Федералист”, не сыскать”10. Поборники эгалитарных доктрин, естественно, обрушиваются на гимн собственности, чем и является, помимо прочего, “Федералист”, и на написавших его. Причины многообразны и для нас порой не очень внятны, ибо невольно по российской интеллектуальной традиции экстраполируется опыт отечественный на американский. В большой степени прав В. В. Розанов, утверждавший в “Уединенном”: “В России вся собственность выросла из “выпросил”, или “подарил”, или кого-нибудь “обобрал”. Труда в собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается”11. [c.17]

Почти год в год с выходом розановского “Уединенного” (1913) увидело свет исследование американского историка Ч. Бирда “Экономическая интерпретация американской конституции”, сделавшее ему имя. Хотя книги эти разделял океан, обе порождены тогдашними условиями в мире, стремительно катившемся к неслыханной дотоле войне, отмеченном распространением социалистических идей и тяжкими сомнениями в рациональности объяснений существовавшего порядка. Бирда немедленно окрестили в США марксистом, что он горячо отрицал, подчеркнув в переиздании своей книги в 1935 году, что во времена ее написания он, “несомненно, вместе с другими учеными оказался в той или иной мере под влиянием “духа времени”... и нет другой книги о конституции, которая подвергалась бы такой суровой критике и так мало читалась”.

В своей обычной язвительной манере Бирд высмеял тех, кто ему, экономическому детерминисту, пытался создать репутацию марксиста, указав: “Идея о классовых и групповых конфликтах в истории появилась в трудах Аристотеля задолго до христианской эры, была известна крупнейшим мыслителям средних веков и современности. Ее развил Джеймс Мэдисон в статье 10 “Федералиста”, написанной в защиту Конституции Соединенных Штатов задолго до рождения Карла Маркса”. Созданное Мэдисоном, если угодно, входит в золотой фонд “федералиста”, который, по Бирду, “чудесное... лучшее исследование экономической интерпретации политики, существующее на любом языке”. Больше того, “"Федералист" знакомит с политической наукой новой системы, созданной тремя самыми глубокими мыслителями своего времени – Гамильтоном, Мэдисоном и Джеем... “Федералист” адресован и вооружает самыми убедительными аргументами прежде всего владельцев собственности, которые заинтересованы в том, чтобы отбить натиск уравнительной демократии”.

Помимо интереснейшего и нередко парадоксального анализа содержания “федералиста”, Бирд обратился к материальному положению тех пятидесяти пяти человек, которые и составили конвент, принявший конституцию, а также в меру сил попытался оценить личные имущественные и денежные интересы участников конвентов штатов, отдавших свои голоса за ее [c.18] ратификацию. Выводы Бирда: “Члены конвента в Филадельфии, создавшие конституцию, за считанными исключениями, были непосредственно заинтересованы и извлекли экономические выгоды из новой системы”. Из примерно ста шестидесяти тысяч мужчин, избиравших конвенты штатов, не более ста тысяч были за ее принятие, или примерно каждый шестой среди взрослых мужчин. Женщины и негры права голоса не имели. “Устранение масс от выборов из-за имущественного ценза, невежества и апатии в основном и объясняет ту легкость, с какой заинтересованные в ее введении одержали победу. Они бдили везде, ибо знали отнюдь не теоретически, а практически – в долларах и центах – стоимость новой конституции”12.

Сомнений нет и не может быть – вклад Бирда в американскую историческую науку поистине необъятен. Известнейший специалист по ранней американской истории профессор Г. Вуд отнюдь не преувеличивает, утверждая: “После книги Бирда, безусловно самой влиятельной книги по истории, когда-либо написанной в Америке, представление о конституции никогда больше не было прежним”13. Все это так. Но Бирд, увлеченный открытием значимости экономики в политике (то был “шок всей моей жизни”, напишет он в предисловии к изданию 1935 года), все же упростил и огрубил свою аргументацию, трактуя собственность лишь в ее материальном и денежном выражении. Это была капитальная ошибка маститого историка.

В превалирующем духе начала XX столетия Бирд, насмотревшийся в молодости на “баронов-разбойников” монополистического капитала, выслушавший горячие речи В. Вильсона против злоупотреблений монополий, экстраполировал их менталитет, как его представлял тогда американец, на взгляды отцов-основателей США. Как ни странно, он не усмотрел очевидного, о чем писал Мэдисон в статье 10 “Федералиста”. Между тем “из восьмидесяти пяти статей, составляющих “Федералист”, десятая… широко и справедливо признается [c.19] наиважнейшей”14. Ключевое место статьи: “Разнообразие присущих человеку способностей также является непреодолимым препятствием, не допускающим единообразия интересов. Защита способностей и дарований – первая забота правительства. От защиты различных и неравных способностей в приобретении собственности непосредственно зависят различные по степени и характеру формы собственности...”

Для Гамильтона и Мэдисона ситуация была предельно ясна. История зафиксировала их лаконичные и категорические суждения по проблеме, о которой идет речь. Как раз в то время, когда, изнывая от летней жары, отцы-основатели трудились в Филадельфии. “Общество, естественно, разделено на две политические части – немногие и многие, имеющие различные интересы” (Гамильтон, 18 июля 1787 года). “Во всех цивилизованных странах народ разделен на разные классы... особенное различие между богатыми и бедными” (Мэдисон, 26 июня 1776 года). Эти идеи, облачившись в тогу Публия, они и развивали в “Федералисте”. Для пытливых умов все же оказалось недостаточным высказанное в статье 10 и расширенное в статье 37 “Федералиста” толкование того, что имеется в виду под “способностями” человека. В статье 37 к ним добавлены суждения, воля, желание, память и воображение. По всей вероятности, дискуссия выплеснулась достаточно далеко за пределы ратификационных обсуждений. Видимо, по этой причине Мэдисон счел необходимым уточнить значение термина “собственность” в письме в “Нэшнл газетт” 29 марта 1792 года: