Федор Дядин

– Давно сидите, земляк?
– вдруг спросил он.

На секунду остановясь, Дядин равнодушно ответил:

– Второй месяц... а может, и третий уже.

– До-олго! Отчего же так долго?

Не знаю.

И, снова бесшумно ступая по полу, он закружился в камере.

– Что исходит из народа, из его великих трудов и мучений, - это уж непобедимо! Навсегда! Это - дойдёт до конца...

– А вас за что посадили?
– тихо спросил Лукин. Его пёстрое лицо стало невинно хитреньким.

– Всё равно за что!
– ответил Дядин.

Не выдержав его пристального взгляда, Лукин опустил глаза, вздохнул, но продолжал, настойчиво и вкрадчиво:

– Говорили у нас нестроевые - конечно, может, врут они...

– Что говорили?
– строго спросил Дядин, снова останавливаясь и рассматривая солдата.

Лукин беспокойно завозился, начал надевать сапог и, кряхтя, отрывисто бросал слова.

– Вообще они... хвалили вас, земляк. Удивлялись тоже...

– Чему?

– Вы будто арестанта отпустили из-под конвоя и ещё там... разное врут!

Дядин выпрямился, провёл рукой по лицу и, добродушно улыбаясь, с лёгкой гордостью сознался:

– Это - правда. Я его отпустил.

Оживлённо подскочив на койке, Лукин топнул ногой, трепетно взмахнул руками.

– И стрелять мешали? И не стреляли?

– И это тоже...

– Н-ну!
– протянул Лукин, снова садясь на койку.
– За это вас и осудят же! Беда!

Стро-ого! Ух! Переступили присягу! Тут, знаете, поступок есть-таки! Невозможный поступок, по закону...

В таких восклицаниях маленького солдата явно звучало боязливое изумление, а его лицо освещалось странным удовольствием, почти радостью.

Дядин негромко и медленно сказал:

– Могу я чувствовать, где правда? Могу, потому что я человек! А тот арестованный для меня - апостол правды. Потому должен я был отпустить его без вреда, чтоб он жил дольше - в нём, говорю, моё и твоё лучшее - ты это пойми!

– Ну и любопытный вы!
– слащаво воскликнул Лукин.
– А-ах, боже мой! И - не боитесь?

Он потирал руки, шаркал ногами по полу, склоняя голову набок к двери, прислушивался к чему-то, а по его пёстрому лицу одна за другой растекались улыбки, точно круги по мутной воде, в которую бросили камень.

– Бояться надо греха против народа - а я для него не худо сделал, нет! Я хорошо сделал!
– спокойно шагая, сказал Дядин и снова начал медленно составлять слова в ряды:

– Видел людей, которые подобно огню освещают миру правду, понял, что это правда и твоя и всех живущих. Людей таких надо беречь и возжигать сильнее помощью нашей, духом народа - а не гасить их корысти дневной ради. В правде народной - скрыта сила божия, и правда эта есть бог, ибо в ней свобода от греха.

– Хочется, видно, вам поговорить-то, земляк?
– заметил Лукин с удовольствием.
– Намолчались, хе-хе - а?

– Да, я теперь могу говорить, думал уже много. Надо поддержать святой огонь, надо!

– Это вы из евангелия говорите али от себя?
– подумав, спросил Лукин.

– Евангелие я читал. И пророков. Ты, земляк, если грамотен, пророков читай! Они провидели все наши дни и грехи даже до сего времени. Когда ты речи древних пророков узнаешь, то будут тебе понятны и наши.

Дядин замолчал, задумался, остановясь у окна. Лукин поглядел ему в спину, на шею, его пёстрое лицо стало серьёзно, и, громко чмокнув губами, он сказал:

– Да-а, любопытный вы, землячок! Старовер, может быть? Из этих - как их? Их много - эх ты!

– Весь народ - старовер!
– ответил Дядин, не оборачиваясь.
– Издавна, неискоренимо верует он в силу правды - о рабочем народе говорю, который всё начал на земле и всех породил.

На дворе кто-то считал сердитым голосом:

– Раз, два, три, четыре...

И вдруг заорал:

Куда швыряешь, слепой чёрт!

Небо темнело.

Дядин отвернулся от окна, тряхнул головой и, улыбаясь, ласково и тихо продолжал:

– Дед мой крепостной человек был. Ушёл от помещика, бросил семью - за правдой пошёл. Поймали его, били плетями. Выздоровел - опять бежал. И пропал навсегда! Теперь - не пропал бы! Легко стало правду найти. Слышен голос её отовсюду. Вот мы в тюрьме - и она здесь. Здесь! Хочешь, я тебе покажу это?

Он широко шагнул к двери, а Лукин, недоумевая, вскочил с койки и, встревоженный, забормотал:

– Погодите - что такое? Землячок!

Торжествующе улыбаясь, Дядин взглянул на него, постучал пальцем в железную задвижку глазка и выпрямился, говоря:

– В мыслях люди везде свободны!

– Позвольте!
– тревожно сказал Лукин, тоже подвигаясь к двери.
– И я желаю выйти... то есть имею нужду в коридор...

Он часто мигал глазами, взволнованный чем-то, шарил в кармане штанов, дёргал себя за ус.

– Ты не бойся!
– ласково посоветовал Дядин.
– Народ надёжный, не выдаст! Чего бояться? Вот увидишь.

Заслонка осторожно поднялась, Дядин наклонился, а Лукин, отодвигаясь к окну, сердито ворчал:

– Не желаю... может, вы не в своем уме... и желаю просить, чтобы меня перевели от вас, - да! Чтобы я один сидел, позвольте!

Дядин, видимо, не слышал его голоса, он подставил ухо к отверстию в двери и на несколько секунд замер, прислонясь к ней плечом.

– Правда ли?
– глухо спросил он.

И голова его стукнулась о дверь.

– Разные сумасшедшие - а я страдай тут...
– возвышая голос, бормотал Лукин; он вытягивал шею к двери, точно собираясь прыгнуть, и таращил глаза, свирепо округляя их.

Фёдор Дядин тяжело выпрямился, встал у двери спиною к ней, опустил голову и, отирая потное лицо, молчал секунду, две, три.

– Я, - высоким голосом воскликнул Лукин, - не желаю с вами - слышали? Желаю выйти! Вы тут говорите разное... я боюсь!..

Он тонко позвал:

– Надзиратель!

И голос его, взвизгнув, оборвался.

Дядин смотрел на него, печально покачивая головой. Лицо у него было серое, он задумчиво кусал губы, а пальцы рук его крепко сжались в кулак.

– Что вы? Пропустите меня в дверь!
– потребовал Лукин, понижая голос.

– Вот ты чего боишься!
– тихо сказал Дядин.

– И боюсь!
– отозвался Лукин, пряча глаза.
– Конечно! Может, вы не в своём уме!