Фиалка

— Почему же?

Он повернулся к ней, и она потеряла интерес к тому, о чем спросила, спрыгнула с постели с негромким хищным возгласом, какой издает охотник, выследивший лису…

— Почему же я не могу надеть рубины? — спросила она спустя некоторое время. — Они прекрасно подойдут к платью, которое Хосефа шьет для меня. Оно из серебристых кружев, на чехле из кремового шелка, с большим вырезом и полудлинным шлейфом. Не имею ни малейшего представления, как мне удастся с ним справиться: он ужасно мешает и путается под ногами. Возможно, я зацеплюсь им за лестницу или опрокинусь на спину посреди танца.

Джулиан подул, чтобы убрать со своего носа щекотавшую его прядь золотистых волос.

— Я сомневаюсь в этом, Лютик. Ты кажешься мне прирожденной танцовщицей.

— Все дело в том, что во мне течет испанская кровь, — ответила она. — Ты бы посмотрел, как я танцую во время фиесты — сплошной вихрь юбок, кастаньет и голых ног.

— Весьма подходит для небольшого приема в сонной корнуолльской деревушке, — откликнулся Джулиан.

Тэмсин подумала, знает ли он, насколько многолюдным будет этот вечер. Он не проявлял никакого интереса к деталям.

— Как бы то ни было, — сказал он, возвращаясь к началу разговора, — ты не можешь носить рубины, потому что молодые незамужние девушки носят только жемчуг, бирюзу, гранаты или топазы. Что-либо более серьезное считается вульгарным.

— Какое ханжество!

— Безусловно, — согласился он. — Ты еще кое-что должна запомнить: дебютантки держатся во всех отношениях скромно, не рвутся вперед. Ты имеешь право танцевать только с партнером, который должным образом представлен тебе, и с каждым можешь протанцевать только один танец. В остальное время, когда не будешь танцевать, ты должна сидеть у стены рядом с присматривающей за тобой дамой.

— Да ты шутишь!

Тэмсин приподнялась, оперлась на его грудь и воззрилась на него, глядя сверху вниз, в тусклом свете, под тенью полога.

— Вовсе нет, никогда не был более серьезен, — сказал Джулиан, улыбаясь при виде ее смятения. — Но помни: ты должна сыграть эту роль.

— А тебе нравится вдалбливать мне это, да? Она сверкнула на него глазами, но в их глубине все еще теплились искры, зажженные страстью.

— Возможно, — ответил он, все еще усмехаясь. — Но со мной ты можешь танцевать больше одного раза, потому что я твой опекун… и будет вполне прилично, если ты протанцуешь несколько раз с Гаретом.

— Благодарю, завидная перспектива. — Она снова плюхнулась на кровать рядом с ним.

— То есть я хотела сказать… — Она вскочила и села. — Не знаю, во сколько это обойдется тебе, но раз это часть моего плана и это будет мой дебют в обществе, я, конечно, готова заплатить за это. Так что если ты представишь мне счет…

— О, — ответил он беспечно, — одного рубина будет вполне достаточно. — Внезапно горло его сжалось: он вспомнил «пещеру Аладдина» в Эльвасе. Тогда она предложила ему свои сокровища, а он не правильно понял ее и взбесился, подумав, что она готова заплатить ему как наемному лакею. Но на самом деле она предложила ему роскошные сокровища своего тела и плоды своего удивительно изобретательного воображения.

— В чем дело? — спросила Тэмсин, заметив, как жестко сжались его губы, как напряглись мышцы лица. А ведь всего минуту назад он смеялся, и в глазах его было полное наслаждение, а выражение лица было мягким и насмешливым, именно таким, какое она любила.

Он не ответил, а только потянул ее вниз и привлек к себе, и, перекатившись, она снова оказалась под ним. Тэмсин все еще была озадачена этой странной метаморфозой, жесткостью его тела, внезапно вновь проснувшимся голодом и настоятельной потребностью в близости. Но она позволила страсти захватить себя и своему телу слиться с его, жестким и грубым, позволила ему войти в нее и дышала в такт его дыханию, потому что недели мчались галопом и Седрик Пенхэллан приближался к расставленной ею сети… И скоро все должно было кончиться.

— Боже милостивый, — пробормотала Тэмсин, разглядывая незнакомку в псише [28] в субботу.

Она уже привыкла видеть себя одетой в платья, но легкие батист и муслин, которые она носила до сегодняшнего дня, не подготовили ее к тому образу, который возник перед ней сейчас. Это платье оставляло открытыми ее плечи и руки, а низкий вырез позволял видеть верхнюю часть груди и глубокую ложбинку в середине.

Она редко думала о своем теле, разве что иногда, мимоходом, и без одежды чувствовала себя столь же удобно, как и одетая. Но туалет, рассчитанный на то, чтобы привлечь внимание к определенным частям тела, показался ей почти непристойным, хотя Тэмсин трудно было шокировать. Она припомнила; как Сесиль описывала некоторые свои туалеты, которые носила, когда впервые появилась в свете, и говорила, насколько глубокий вырез был у ее платьев — так, что ткань едва прикрывала соски. Она вспомнила, как смеялась Сесиль, а ее фиалковые глаза плутовато блестели, когда она показывала с помощью веера, как пыталась привлечь внимание к своей груди, хотя со стороны могло показаться, будто она скромно прикрывает ее.

28

Псише — старинное зеркало в раме с особыми стержнями, позволяющими устанавливать его в наклонном положении

Тэмсин проглотила комок в горле и повернулась к Хосефе.

— Как ты думаешь, Хосефа? Похожа я на Сесиль? Блестящие черные глаза Хосефы обежали ее легкую фигурку с головы до ног.

— Клянусь жизнью, дорогая! — произнесла она, и ее глаза увлажнились. Она улыбнулась и начала суетиться вокруг своей питомицы, наклоняясь, чтобы разгладить юбку и поправить шлейф.

Раздался стук в дверь.

— Можно войти? — спросила Люси, просовывая голову в дверь. — О Тэмсин, — воскликнула она, входя в комнату, — какая вы красавица!

— Чепуха, — отозвалась Тэмсин, слегка покраснев. — Я тощая и смуглая, а волосы мои не по моде коротки.

— Нет, — возразила Люси, качая головой. — Вы совершенно не правы. Вы выглядите чудесно. Какая-то совсем другая… но красивая.

Она повернулась, чтобы критически оглядеть себя в зеркале.

— Минуту назад мне нравилось мое платье, но теперь оно мне кажется будничным и скучным по сравнению с вашим.

— Глупости, — снова возразила Тэмсин, смеясь, — вы напрашиваетесь на комплименты. Стыдитесь, Люси.

Люси смущенно рассмеялась и поправила локон. Она знала, что выглядит хорошенькой и элегантной. «И все же, — подумала она, разглядывая Тэмсин в зеркале, — при виде Тэмсин захватывает дух… может быть, потому, что она такая необычная».

— Ну, если вы готовы, пойдемте вниз. Я уверена, что Джулиан и Гарет уже там, — Идите, — сказала Тэмсин, вдруг почувствовав потребность в одиночестве собраться с мыслями. — Я приду вслед за вами, через несколько минут.

Люси заколебалась, но потом вышла, пожав округлыми кремовыми плечами.

Тэмсин подошла к окну, отдернула занавески и устремила взгляд на лужайку и видневшееся за ней море. Был восхитительный летний вечер, полумесяц луны повис над горизонтом, и в темнеющем небе появились первые бледные звезды.

Сесиль однажды описала ей свое любимое платье. Оно было из серебряных кружев и кремового шелка. Сегодня ее дочь явится перед Седриком Пенхэлланом в платье тех же цветов. Правда, покрой несколько иной. Во времена Сесили носили кринолин и плотно облегающий корсет, ее дочь была одета в платье на чехле, облегавшем фигуру, как паутинка. Но ее фиалковые глаза были такими же лучистыми и глубокими, как у матери, и их блеск оттеняло матовое мерцание платья. И серебристые волосы, и фигура такая же легкая и стройная… Узнает ли Седрик Пенхэллан свою сестру?