Фокус

Соня косится на меня с нескрываемой враждебностью, но потом нарывается на строгий отцовский взгляд и говорит:

— Да, все. Хочу домой.

— А есть вкусную и неполезную еду? — искушает Андрей.

Она начинает слишком выразительно сопеть, определенно недовольная, что ее вынуждают повременить с планом изгнания соперницы со своей территории. Он не торопит, дает подумать и принять решение самостоятельно.

— Йори пойдет с нами, Сова. Помнишь, о чем мы говорили?

Девочка раздувает щеки, но продолжает думать.

— Может быть…

Пытаюсь устраниться из этого похода, но Андрей одними губами говорит: «Нет».

— Идем, — наконец, решает Соня, прежде чем взять его за руку.

А Андрей подставляет мне локоть, за который я осторожно берусь сразу двумя руками.

Не знаю, о чем у них был разговор, но девочка не произносит ни слова, хоть ее взгляд не сулит мне ничего хорошего.

В конце концов, я знала, что с чужими детьми бывает легко только в книгах и фильмах.

Через час мы уже вовсю уплетаем огромную пиццу, и Соня «милостиво» разрешает мне выбрать для нее второй и третий ломтик, которые помещаются в маленьком человечке с ошеломительной быстротой. Андрей шутит, что если бы бегемоты были на вкус, как пицца или шоколад, Соня расправлялась бы с ними за пару часов, а малышка тут же начинает забрасывать его вопросами, какие на вкус бегемоты.

Это странно: чувствовать себя допущенной в закрытые отношения отца и дочери, которые много лет жили одни и научились никого к себе не подпускать, потому что так проще и спокойнее. Андрей никогда не говорил об это прямо, но некоторые слова хорошо читаются между строк. Хотя бы это их коронное: «Мы сами по себе». Я ведь тоже была «сама по себе» и сторонилась всего, что может причинить боль. Не самая правильная защитная реакция, но так мне было проще. И так было проще им.

— Что ты будешь делать с мамой Сони? — аккуратно, надеясь, что не захожу на опасную территорию, спрашиваю я, когда девочка занимает место за игровым столом и вооружается карандашами. В зале довольно шумно и играет музыка, поэтому она не может нас слышать, хоть сидит на расстоянии всего пары метров. — Я могу чем-то помочь?

Глупый вопрос. Чем я могу помочь, если совсем не разбираюсь в законодательстве и вообще чистый гуманитарий. Только быть моральной поддержкой, если нужно.

— Да, маленькая, можешь, — неожиданно говорит Андрей, и улыбки на его губах больше нет. — Хоть я не имею права просить тебя о таком и хочу, чтобы ты знала: ты имеешь полное право сказать «нет».

— После такого вступления я жду как минимум предложения стать твоей Бонни, Клайд, — пытаюсь пошутить я, потому что градус напряжения холодным осколком оседает на дно живота.

— Хуже, — не очень весело улыбается он. — Я предлагаю тебе стать моей женой.

Я сглатываю так выразительно и громко, что во внезапной паузе — почему вдруг все замолчали и на телевизоре перерыв между клипами?! — смех Андрея кажется оглушающе громким. А ведь он просто хмыкнул!

Глава тридцать восьмая: Андрей

«Все будет проще, если у тебя будет образ примерного отца, мужа и вообще классного позитивного мужика», — сказал Антон, когда я битый час матерился и ругался по телефону, пытаясь передать как «безмерно рад» возвращению Яны и ее проклюнувшемуся материнскому инстинкту. Насчет последнего у меня была лишь злая ирония, потому что только долбоеб поверил бы в материнский инстинкт после того, как женщина даже ни разу не попыталась увидеть своего ребенка. И когда я сказал об этом, брат резонно заметил, что если она разнюхивала мою личную жизнь, то, вероятнее всего, у нее достаточно фотографий Сони со всех возможных ракурсов.

— Моя жизнь превратилась в идиотский сериал, — бросил я, а брат ответил:

— Ты еще легко отделался. — И добавил: — Не переживай, младший, это просто еще одна зарвавшаяся бабенка. Наведи марафет в своей личной жизни, а я сделаю остальное. Мы с Таней приедем в конце недели, поговорим об остальном.

— Черт, я вдруг понял, что мне не по карману собственный брат, — шучу я, немного воодушевленный его оптимистическим настроем.

— Отдашь борзыми щенками.

И вот я сижу в кафе с милой умной девушкой и несу полную хрень, которая еще полчаса назад казалась логичной и правильной. В конце концов, люди заключают фиктивные браки для более шкурных вещей, а мне просто нужна видимость благополучной полноценной семьи. И я не знаю кандидатуры лучше, чем маленькая выдумщица, снова вся красная от стыда. Пора придумать ей новое прозвище. Например, Свеколинка.

Тьфу ты, не люблю же эту романтическую хрень, но Йори как заколдованная.

— Интересно, если бы я предложил слетать в космос, ты бы тоже сидела с таким перепуганным лицом? — Я должен шутить, потому что и у самого начинают неприятно поджиматься яйца с каждой секундой отсутствия ответа. Я согласен даже на «нет» прямо сейчас, лишь бы не противная неопределенность. — Или перебраться на крайний север и стать оленеводами.

— Второй вариант очень ничего, — кое-как улыбается она и снова прячет взгляд, разглядывая свое отражение на кофейной глади.

— Сказала девушка, которая даже в плюс двадцать ходить дома в теплом комбинезоне и теплых носках.

— Господи, я правда говорю так много глупостей? — Она снимает очки и сокрушенно прячет лицо в ладонях. — Пообещай, что будешь меня останавливать, если я вдруг снова начну нести ахинею.

— Да ни за что на свете.

«Иначе как я узнаю, что ты забавная и необычная? И что моя больная фантазия придумала как минимум десяток способов, какими я буду вынимать тебя из домашнего комбинезона? И что меня странно заводит мысль о том, чтобы уложить тебя в постель абсолютно голую, но в тех смешных полосатых носках?»

— Йори, мне правда нужна твоя помощь. — Кажется, без этой части разговора никак не обойтись. — Ты можешь сказать, что мы почти не знаем друг друга, и будешь абсолютно права, но так получилось, что ты единственная, кому я могу доверять.

Ни одна девушка, тем более такая романтичная мечтательница, не заслуживает такого сухого и делового предложения руки и сердца, но ничего другого у меня нет, а обманывать ее выдуманной историей о любви с первого взгляда и до гробовой доски я не хочу. Потому что в отличие от большинства людей, с которыми мне приходилось сталкиваться, я ее уважаю и считаю, что она как никто другой заслуживает знать правду.

— Звучит как предложение о деловом сотрудничестве. — Йори заводит прядь за ухо и поглядывает в сторону детского стола, за которым Сова усердно что-то рисует на альбомном листе. — Что ты ей сказал? Имею ввиду в тот день, когда я была у тебя в гостях.

— Что ты — особенная девушка для меня. И что она очень пугает тебя своим поведением.

Выдумщица прячет лицо в ладонях. Давно уже заметил, что делает так всегда, если хочет скрыть смущение. На этот раз «прятки» затягиваются, и мне приходится податься вперед и, прилагая усилия, отвести ее руки от лица. Зеленые глаза смотрят с таким сожалением, что я невольно начинаю перебирать в памяти весь свой короткий монолог.

— Она маленькая испуганная девочка, а сдерживается, чтобы не пугать великовозрастную дурочку.

— Она маленькая испуганная и капризная девочка, — поправляю я. — Мой косяк. Думал, что раз мы одни, то нужно стараться за двоих. А мать из меня, как ты понимаешь, так себе.

— Зато отличный отец, — тут же перехватывает инициативу Йо. — Может быть… Я не знаю… Не так уж плохо, если Соня узнает о своей настоящей матери?

Честно говоря, если отодвинуть в сторону угрозы, из-за которых у меня второй день отвратительное настроение, то выдумщица права — рано или поздно, но Сове придется все рассказать. Только двинутый папаша во мне предпочитает держать правду под замком хотя бы до тех пор, пока моя малышка не окрепнет для правды. Не думаю, что сейчас она готова услышать «свой ценник». Даже если кто-то считает, что момента лучше может уже и не быть.