Фонтан

Это был Роберт Беллио, — говорит студент, ни к кому конкретно не обращаясь. — Офигенный чувак.

?

Росс Робардс бросается к Талии с ее мегафоном; он знает, что может делать по два шага за раз. Без хвоста он стал гораздо легче (да к тому же после потери Мии потерял девятнадцать фунтов), совсем как во время КМБ в Кэмп-Пендлтоне^{84}. Все эти молодые мужчины и женщины. Стоящие в очереди. Все те юные лица, которые он не смог спасти. Теперь от них ничего не осталось, кроме имен на черной стене из полированного мрамора. Он может спасти эти юные лица. Нельзя, чтобы кто-то это сделал. Нельзя, чтобы кто-то пожертвовал собой ради искусства, страны или чего-то еще. Только упорный труд. Терпение. Практика. И размышления.

Пронзительно вопит еще один мегафон, на сей раз с русским акцентом. Это говорит единственный человек, когда-либо сидевший в кресле. Би останавливается как вкопанный. Единственный человек, знающий, каково это — сидеть в кресле Кувалды, в кресле Би, находится всего в тридцати ярдах от него. Ноздри щекочет запах бензина.

?

На сцену выходит Дакворт. Забирает у Талии мегафон.

— Братья! Мы все можем быть художниками, все можем создать нечто важное, ценное, все можем стать детьми искусства!

?

Би видит волшебника. Чудесного, чудесного волшебника. Би должен узнать, каково это — сидеть в кресле, узнать, на что способен фонтан. Он должен сделать это до того, как вместе с Олив покинет парк и город. До новой жизни. Нельзя бросить это дело на полпути. Нельзя разочаровывать отца. Би протискивается сквозь толпу.

Гул голосов сливается с песнопениями и выкриками, превращаясь в какофоническое восхваление кресла. Кресло. «Кресло прекрасно. Кресло — это жизнь. Да здравствует кресло!» А ведет их один голос.

Русский в мерцающем одеянии, с рукавами и талисманами действительно как у волшебника.

— Кресло — это проводник жизни…

— Кресло появилось благодаря воде! — выкрикивает кто-то.

— Пусть так, — возражает русский. — Разве Бог не в воде, не в воздухе, которым мы дышим, не в земле, на которой мы стоим?

— Мы стоим на асфальте, ты, коммуняка!

— Дайте этому несчастному глоток воды!

— Откуда вы знаете про кресло?

— Потому что я сидел в нем. Я — Владислав Владиславович Глинский!

Толпа охает и ахает.

У Би сводит живот. Это он.

Кто-то кричит:

— Убийца полицейского! [46]

Другие делают знак мира и кричат: «В-В-В-В!», повторяя его инициалы. Они видят его. Они слышат его. Они знают его.

— Бог в воде, — говорит Влад. — Бог в воде!

Кто-то бросает в Глинского какой-то предмет, но это всего лишь теннисный мячик, который сразу отскакивает, не нанося вреда.

— Проваливай со сцены, старик!

Глаза Глинского загораются.

46

Освобожденный под залог. Под очень серьезный залог, но тем не менее освобожденный. Судья не планирует переизбираться, довольный тем, что его семья не пострадала.

— Без воды, — говорит он, — без Бога есть только смерть.

С этими словами он поднимает канистру с бензином, которая стояла у него между ног, спрятанная одеянием. И обливает себя. Бензин начинает разъедать пулевое ранение на плече, нанесенное напарником Арчи Рино.

Толпа охает и ахает. На этот раз с куда большей озабоченностью и интересом.

Би приобретает у продавца несколько бутылок с водой.

Влад чиркает длинной деревянной спичкой, извлеченной из рукава, и поджигает себя.

Толпа охает и ахает, а затем с неподдельным ужасом кричит. Черт побери. Прямо как в кино. Люди снимают на телефоны.

Чтобы добраться до Глинского, Би бросается в людское море. Человек горит. Море волнуется, и Би плывет против течения. Прилив общественного мнения колеблется. Белль Дэй и ее оператор выходят в прямой эфир из первого ряда. Теперь от него пахнет плохим соусом барбекю. От горящего русского. Би продирается к расчищенному огнем кольцу вокруг Влада. И поливает еще держащегося на ногах волшебника водой. Этого недостаточно. Никто из присутствующих никогда не имел дела с шипящей, дымящейся плотью, но Би щелкнул этим переключателем и валит Глинского на землю. Катает его. Сбивает пламя. Теперь подключаются другие и начинают поливать эту парочку водой из бутылок. Би и Влад останавливаются. Почерневшие одеяния Глинского облепляют Би, словно крылья гигантской летучей мыши. Влад улыбается. Он улыбается, потому что его плоть натянулась, скукожилась, обуглилась и осыпается с его губ.

— Кресло сделал я, — говорит Би в дыру, на месте которой раньше было ухо Глинского. — Кресло сделал я.

Влад моргает — тем глазом, на котором еще осталось веко. Он ласково и нежно проводит по волосам Би когтистой рукой матери Гренделя^{85}.

— Что я должен совершить теперь? Что?

К Би бросаются представители власти и силовых структур. Чтобы оторвать друг от друга двух промокших и почерневших художников.

— Что я должен совершить?

Глинский еще крепче сжимает Би в объятиях. Мертвой хваткой. Подносит рот к его уху. Сладковатый запах обугленной плоти забивает ноздри Би. Его рот. Легкие. Влад шепчет по-русски:

— Прыжок.

?

Кто-то визжит. Потом по толпе пробегает рябь, люди расступаются. Кольцо вокруг Влада становится шире. Русский горит. Черный дым преследует улетевший гелиевый шарик, на котором изображен вариант «Миграции» с животными.

Мегафон не способен соперничать с огнем. К тому же Дакворт видит, что приближаются гвардейцы. Он замечает Би, который, пошатываясь, отходит от русского, лежащего на земле. Щека его измазана сгоревшей человеческой плотью.

Дакворт делает знак великану: «Хватай его». А потом…

?

На Би наползает тень горы, он чувствует, как его сбивают с ног. Он легкий, как птичка, легкий, как перышко бумажной птички на проволоке.

«Искатели».

Да, пришло их время, этих жадных молодых, невежественных богов и богинь. Помните белую букву «И»? Помните, что, приблизившись, можно было разглядеть на футболках надпись «Бита»? Что буквы «Б», «Т», «А» были закрашены высыхающими маркерами и осталась только мерцающая белая «И» — «Я». И осознайте, что с таким же успехом эти «Искатели» могли бы нарисовать на своей груди мишени. Здесь символизм проигрывает меткой стрельбе.

Скоро появятся маленькие облачка дыма, словно в толпе людей в камуфляже кто-то ни с того ни с сего вздумал показывать фокусы. И из стволов ни с того ни с сего стали вырываться дымки. Фокусы следуют один за другим с той же быстротой, с какой мелькают карты в тасуемой колоде. И начинается все с одного выстрела.

Конь бледный. Дакворт первый замечает его. Незнакомца в измаранной одежде, испачканной грязью, с налипшими листьями и ветками. Конь, хоть и молодой, выглядит истощенным, глаза у него белые, дикие. Как и у всадника. Полы изодранного пыльника, похожего на пепельный саван, хлопают по коленям. Ощущение такое, будто и ковбоя, и его коня слепили из серого пепла, вдохнули в них жизнь и запустили в диораму с болотно-зелеными бойцами.