Фонтан

— Ну, бегите, — говорит Дакворт, смутно ощущая себя персонажем диккенсовского романа или рассказа, что он там писал.

Эктор выпроваживает остальных посетителей «Быть художником™» и шайку студентов-искусствоведов, снимающих на телефоны фото и видео (откровенно нарушая музейные правила), хотя, согласно табличке с режимом работы, до закрытия еще целый час. И Тимми указывает на этот факт, потрясая блестящими новыми часами из сувенирного магазина:

— Еще рано!

?

Комната очищена, остались только Табби и Тимми (Уэйлон наконец заметил сходство их имен и теперь предвидит проблемы с подписью к фото, если ему удастся собрать волю в кулак и сделать два простых снимка), куратор Лес и Дакворт. И эта учительница, то ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили. Дакворт не может вспомнить, а бейджика с именем у нее нет, она сняла и выбросила его после того, как залила вишневым соком.

Критик из «Лос-Анджелес таймс» Эяль отвертелся, сославшись на стенокардию. Никто не замечает, как вслед за Эялем сбегает и Тимми на коньках.

Дакворт, похоже, не в восторге от стоического присутствия то ли Эрмы, то ли Эммы, то ли Эмили, но она замечает, что должна остаться, раз Тимми не вернется в школу на автобусе вместе с остальным классом. В конце концов, закон обязывает их присматривать за детьми. Учительница улыбается, объясняя это; она думает, что взрослый мужчина в галстуке-бабочке, хоть и развязанном, уж должен бы понимать такое. Но галстук-бабочка, видимо, превратил Дакворта в одного из тех эксцентричных типов, которым приходится объяснять подобные вещи. Женщина и сама была бы признательна, если бы ей объяснили, что происходит, так как отвлеклась на свои увлажнившиеся трусики и ничего не понимает.

— Расскажите мне еще раз, — просит то ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили, наблюдая, как ее рука сама собой поднимается и касается плеча Леса.

— Мы, то есть я, — отвечает куратор Лес, — и эти два джентльмена хотели бы оставить Табби и Тимми…

— Он мой ученик, — вставляет то ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили.

— Ах да, очень хорошо, — подмигивая, говорит Лес, подается вперед и кладет руку ей на спину. — Итак, мы собираемся оставить Табби и Тимми на пару часов вдвоем.

То ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили кивает, трусики у нее теперь совсем мокрые.

Дакворт кивает.

Лес кивает.

Уэйлон вслух спрашивает, правильно ли он выставил диафрагму.

То ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили придвигается к Лесу.

Лес понижает голос до шепота:

— Мы хотим, чтобы они поработали над новым произведением искусства. Эти джентльмены, как вам известно, из прессы и полагают, что у этих двоих, возможно, ТАЛАНТ.

Последнее слово он произносит нараспев, а тем временем его рука, лежащая на спине учительницы, сползает чуть ниже, чем положено, и оказывается прямо у нее на ягодицах.

— Простите, — лепечет то ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили, краснея от стыда и прося пояснить сказанное, так как трусики у нее теперь хоть отжимай.

— Талант, — шепчет куратор.

По телу женщины пробегает дрожь.

— А, понятно, — говорит то ли Эрма, то ли Эмма, то ли Эмили, отходя от Леса, чтобы немного прийти в чувство. — Тимми всегда не хватало старательности. Я его классная руководительница, — впервые с оттенком гордости добавляет она.

— Ну ни хрена ж! — орет хоккеист Тимми, вернувшийся на выставку с набитым ртом. — Чего это тут вагиной несет?

Куратор и Дакворт переглядываются.

Уэйлон роется в своей сумке, ища другой тридцатипятимиллиметровый объектив.

Дакворт поворачивается и смотрит на Табби и Тимми.

— Мы оставим вас на пару часов, а потом вернемся и поглядим, что получилось.

Табби и Тимми смотрят друг на друга. У Табби урчит в животе, и она краснеет.

— Мне бы воды, — говорит она. — Пожалуйста. Дакворт смотрит на подчиненного.

Уэйлон берет большой пластиковый стакан. И передает его учительнице Тимми.

— Пожалуйста… — И кивает на свою камеру, словно давая понять, что он при исполнении.

— На третьем этаже есть фонтанчик, — сообщает Табби.

— Да, на третьем, — говорит Лес Дакворту.

Постукивая себя по подбородку и улыбаясь Табби, Дакворт обращается к учительнице:

— Этель, будьте так добры.

— Та вода ужасно теплая! — кричит Тимми. — Как дерьмо, говорю вам.

Фортепианная пауза

Эмма бродит по коридорам МСИ, позабыв про пластиковый стакан в руке. Глаза ее блуждают — она и ее подруги называют этот рассеянный взгляд «музейным». Слишком многое нужно обдумать и взвесить. Произведения искусства, охватывающие полувековой период истории, превратились в размытое пятно на периферии зрения, а перед мысленным взором учительницы стоит работа Тимми — первобытный образ Хаоса. И работа Табби, эфирный (или это слишком грубо?) образ Порядка. Эмма думает о своем отчиме, Мортоне. Он бы оценил и то, и другое, но отдал бы предпочтение тонкости Табби.

Уга-чака, уга-чака.

Путь к питьевому фонтанчику преграждает желтая табличка с надписью «Мокрый пол». Эмма решает, что она уже взрослая, ей тридцать лет, а Табби хочет пить, поэтому никакие таблички ее не остановят. Женщина чувствует, что это решение, это пофигистичное отношение, отзывающееся давним дежавю, когда в возрасте Тимми она наотрез отказалась от уроков игры на фортепиано, внушает ей воинственность. (Ей было тяжело все время держать спину.) Она решительно подходит к питьевому фонтанчику в углу, делает несколько глотков и вытирает с подбородка каплю. Тимми был прав. Вода теплая, как дерьмо.

Внимание Эммы привлекает порхающая по музею бабочка. Она облетает африканскую скульптуру, а затем исчезает в тени. Фигуры двух обнимающихся мужчин, а может, женщин: они соприкасаются промежностями, и пол не определить. Эмма дотрагивается до скульптуры. В ее груди вспыхивает пламя.

?

Летом, когда Эмме было тринадцать и ее подружки дружно покупали новые бюстгальтеры, она ходила сутулясь, чтобы скрыть не новую грудь, а ее отсутствие. Увеличились у нее только бедра. Она чувствовала себя ужасно непропорциональной, этаким раздувшимся колоколом. И стала носить куртки. Армейские, морские. Покупала их в благотворительном магазине. С одной стороны, стильно, с другой — не привлекает внимания. Девочка низко опускала голову и ориентировалась в школьной толпе с легкостью невидимки. Река учеников, движущиеся разноцветные точки, подчиняющиеся звонку. Эмме было комфортно в толпе, в этом потоке незаметности; на выпускном балу и школьных вечерах встреч бывших учеников она всегда скользила в потоке. Всегда была четвертым или шестым вариантом для мальчиков, которые хотели танцевать, но имели в уме всего три варианта.

?

А теперь Эмма уже седьмой год преподает, она снова дома, снова в толпе. Тесные коридоры, движущиеся потоки учеников, которые смотрят только друг на друга. На своих уроках она использует новые технологии: веб-трансляции, подкасты, фильмы. Садится в конце класса и вещает в темноте. Она невидима. Темнота ее кокон. В первый год преподавания ей не терпелось выйти перед классом. До первых тычков. Ее кололи карандашом. Ножницами. Транспортиром. Теперь она тратит все силы на то, чтобы пережить очередной день, неделю, месяц, дотянуть до следующих каникул.