Футбол

— Смотри! — крикнул мне Вава.

— Смотрю! — ответил я обидчиво: защитники ведь сплоховали.

Угловой подали верхом. Я прыгнул, и мяч привычно прилип к моим пальцам. Выбивать босой ногой настоящий футбольный мяч — больно. Я выбил плохо, чужому.

Нападающий «шариков» ударил с лету, но в сторону от ворот.

— Выбей! — попросил я Толяну.

Тот разбежался и рванул от души. Мяч попал Ваве, и Вава с левой потряс вражескую штангу. Игра пошла тяжелая.

У наших ничего не получалось в нападении. Мяч все время был у «шариков», и наших нападающих хватало только на то, что они путались у них в ногах, не давая пробить по моим воротам.

Скоро кутерьма из центра переместилась к моей штрафной площадке. Запахло голом. Я метался в воротах, то и дело теряя из виду мяч, пытался перехватить его, но защитники, не доверяя, видно, мне, лупили куда попало, лишь бы от ворот. И наконец Толяна поймал мяч руками, потому что меня свалили свои же игроки.

Вава ушел к центру поля и отвернулся: начало игры никуда не годилось.

Одиннадцатиметровый бил рыженький. Он установил мяч. Поглядел на меня и подмигнул, показывая на левый угол. Я сглотнул слюну. Пеналист разбежался, сделал вид, что бьет влево, и я поддался на удочку, но, падая, я увидал мяч, махнул ногой и попал.

Мяч свечой взлетел в небо, и Толяна, подоспевший к мячу первым, головой отправил его на угловой.

Наши ожили.

— Шире грязь — навоз ползет! — по-дурному закричал Толяна, бросаясь с мячом на прорыв. Обвел трех «шариков» и вдруг отбросил мяч Ходунчику. Тот ударил и забил.

Через минуту «шарики» могли отквитать гол. К моим воротам сразу выскочили двое и замешкались, уступая удар друг другу. Я прыгнул и первым схватил мячик.

Наши осмелели.

Вава обвел спартаковского капитана и пушечным ударом вогнал мяч под перекладину.

Толяна подбежал ко мне, поднял, подбросил вверх. Я удивился: Толяна, оказывается, умеет радоваться, ему не все трын-трава.

Ликовали мы не долго. «Шарики», играя в одно касание, опять закрутили моих защитников.

— Не вижу! — кричал я, закрытый своими и чужими игроками. — Не вижу!

И тут Толяна, стоявший передо мной, махнул ногой и промазал. Мяч скользнул под его пяткой и юркнул мимо меня в сетку.

— Ура! — закричали болельщики. — «Шарики», смелей!

Я покосился на скамьи, врытые в землю вдоль бровки поля.

— Прорезался голос! — сказал Толяна и стал утешать меня: — Ты стой, как стоял. Моя вина. Пацанье на тебя не в обиде.

Но я дрогнул. В мои ворота влетел еще один мяч и за полминуты до конца первого тайма — третий.

4

Отдыхали мы за воротами. Минут пять ребята лежали молча. Наконец Вава сказал:

— Ходунчик и Егор, оттянитесь в полузащиту. Мяча ни от кого не дождешься.

— Ребя! Я в нападение пойду, терять нечего. — Толяна отер потное лицо подолом рубахи. — У них в защите самые лбы, вы у них вертитесь под ногами, как козявки.

Я помалкивал. Вава улыбнулся мне:

— Ты в голах не виноват. Стой — не дрейфь.

На поле показались судьи, за судьями потянулись «шарики», и болельщики грянули своим победную песню.

На лучистом чистом небе солнце светит, С высоты с любопытством глядит. Быстроноги футболисты, словно ветер, Кто кого в этот раз победит? Удар короток! Судья — в воротах!

И дружно хохотали: как же, не мяч в воротах, а судья в воротах!

— Поглядим еще! — крикнул я.

Мы потянулись через все поле меняться воротами.

У самой лицевой линии сидели болельщики: пришли поглядеть, как будут трепыхаться в моей сетке пропущенные мячи.

Это все были девочки. Настоящие москвички, белолицые, с румянцем на щеках, яркогубые. В белых блузках, в синих форменных юбочках, с галстуками.

Передо мной девочки эти были ни в чем не повинны, но я, не зная их, не любил, не терпел, очень даже не терпел.

Они были москвичками. Просто так — москвичками, и все. Без всяких на то заслуг. И у них было все, а у меня ничего.

Я мог перечислить по пальцам, что у них было.

Во-первых, у них был Кремль. Он, конечно, был всеобщий, но они могли хоть каждый день смотреть на кремлевские стены и башни, и каждую ночь рубиновые звезды светили им. Светили-то они всем, но видели их свет только они, москвичи.

Во-вторых, у них была Третьяковка со всеми самыми лучшими картинами на белом свете: с тремя богатырями, с боярыней Морозовой, с Демоном.

В-третьих, у них было метро.

В-четвертых, все самые главные маршалы, победители Гитлера, жили в Москве! И все другие великие люди — тоже.

В-пятых, в Москве находились самые любимые футбольные клубы: «Спартак», ЦДКА, «Динамо», «Торпедо», «Локомотив».

В-шестых, там снимали кино, и любой москвич мог запросто пойти и сняться.

В-седьмых, у них была Выставка.

В-восьмых, с ихней, московской, малышней все занимались. У них были настоящие пионервожатые, и поэтому пионеры там тоже были настоящие. Не чета нам.

В-девятых, вон они, московские, у всего лагеря — форма, у футболистов — форма. И главное, бутсы! У нас таких бутс никогда не будет.

Хотел ли я стать москвичом? Страстно! Но не просто так: родился в Москве — значит, москвич. Я хотел заслужить это право — быть москвичом. И все должны были это право заслуживать, как заслужили свои звезды герои и свои большие погоны — маршалы.

И как же я хотел, чтоб мы выиграли у москвичей, у которых есть все, чего у нас нет.

Но опять наступали «шарики». На помощь ослабевшей без Толяны защите прибежал Вава и сбил рыжего с ног.

Судья показал на одиннадцатиметровую отметку.

Бил их капитан, тот самый капитан юношеского «Спартака». Это был суровый, спокойный парень. Я понял: он переживать особенно не станет, вколотит мяч — и пошелохнуться не успеешь.

Разбег, удар… Я лежал на траве и не мог вздохнуть. Мяч был у меня. Как он у меня очутился, я не знал.

Мои ребята подняли меня, встряхнули.

Я вздохнул наконец и услышал: хлопают. Болельщицы, сидевшие за моими воротами, хлопали мне.

Они были настоящие москвичи, справедливые, доброжелательные. О москвичи! Я потому был непримирим к вашим слабостям, что привык гордиться вами, жителями лучшего города мира.