Футбол

Потом был вихрь. Наши забили третий гол. Подгадал под левую, «смертельную», Вава. Егор забил четвертый, Ходунчик пятый.

Творить чудеса мне теперь было легко. Судья, жалея своих, тянул со свистком, но игра была наша.

И последний печальный свисток просипел наконец.

— Вот вам и ваши бутсы! — сказал я девочкам, уже почему-то жалея их.

И одна, черненькая, быстроглазая, вдруг подбежала ко мне и вручила букетик ромашек.

Наших уже было не собрать для прощального приветствия, одни пошли к центру, другие повалились в траву или уже двинули к речке.

Я погладил крашенную белой краской стойку — попрощался — и увидел, что ко мне идет рыженький. Он подошел, поглядел на меня, будто не насмотрелся за игру. И протянул мне руку.

— Нам бы такого вратаря! — сказал он.

5

Наши были уже далеко. Бежать за ними мне не захотелось. И не потому, что красавица бабочка по имени Гордость отложила в душе моей свою твердую, с лаковым тельцем куколку. Дело было в другом.

Я шел пустынной проселочной дорогой, которая вилась лугом, забредала в кудрявый лозняк, чтобы потом сверкнуть на бугре накатанной лентой и вдруг исчезнуть в темных вратах высокого бора.

— Вот и я! — потихоньку, чтоб не спугнуть воробья, усевшегося на стебель конского щавеля, сказал я лугу, лесу и Дубенке.

Это была моя родина — луг, лес и маленькая река. С правдолюбом-отцом мы уже поменяли столько сел, кордонов, деревенек, но родины не поменяли. Все те же были вокруг меня луг, лес и маленькая река.

Через Дубенку был перекинут мост из толстого кругляка. Я сел на край тополиного бревна с комлем. Тополь на солнце становился серебряным и шелковым. Я погладил ласковое бревно и засмотрелся на воду.

Теперь, когда никого не было вокруг, мы могли не хитрить — ни я, ни этот мир травы, воды и деревьев. Нам незачем было притворяться чужими. Сразу стало слышно: вода, торопясь и глотая слова, рассказывает мне, как ей жилось, пока я привыкал к городу. Я не разбирал слов, но все понимал. Это потом мы стали чужими. Я даже самой речки не узнал, вернувшись на берега ее через много лет. Люди, все перекраивая в мире на свой лад, по своему высокому человеческому разумению, спрямили русло, и река, обреченная жить по чужой воле, разлученная навеки с зыбучими болотами, с веселыми лугами, с мальчишками и девчонками — уткоферма испоганила воду, — наша река Дубенка стала мутной, неживой. Мертвой — язык не поворачивается сказать. И когда я, сраженный ее несчастьем, собирался повернуться и уйти, чтоб никогда уж не приходить на ее берега, увидал вдруг: смотрит на меня. Так старушки смотрят на выросших мальчиков. Когда-то эти мальчики дневали и ночевали в их доме, потому что он был полон детством, юностью. Но птицы улетели, гнездо обветшало, а зажившаяся хозяйка — всего лишь неудобство, душевное неудобство для прежних знакомых.

Во мне, правда, живет смутная надежда, что когда-нибудь выдастся свободный месяц или хотя бы день и я вернусь к Дубенке ли, к Унгару ли, к Устье, но вернусь и буду слушать счастливую речь реки, которая без утайки расскажет о мелькнувших годах. А я, нисколько не гордясь, расскажу ей о хождениях своих на все четыре океана земли, признаюсь, душой не покривя, что в тепле и неге, в ледяном неуюте, среди красоты мыслимой и немыслимой всегда держал в сердце ее, маленькую русскую речку.

…В лагере у «шариков» запел горн, по реке побежала рябь, словно река вздрогнула от неожиданности, я засмеялся ее испугу, скакнул на ноги и побежал догонять пацанов.

6

Оказывается, Мурановской улице была совсем не безразлична наша мальчишья жизнь.

Здоровенный дядька в рабочей спецовке — он ходил на работу мимо наших окон, — завидя нас, остановился, подождал.

— Как сыграли?

— Пять — три! — опережая всех, высунулся Егор.

— Ну, хоть без позора, — подбодрил нас дядька.

— А чего нам позориться-то! — вытаращил глаза Толяна. — У нас вон — Хомич!

Он трахнул меня по плечу, да так, что я присел.

— Неужто выиграли?! — Дядька улыбнулся и каждому из нас пожал руку. — Утешили!

У Красного дома увидали Николу.

— Ну? — спросил он Ваву.

— Без булды. Пять — три.

— Кто забил?

— Ты лучше спроси, кто не пропустил, — сказал Толяна. — Яваня два пендаля взял!

— Один, — сказал я, — первый — отбил.

Никола посмотрел на меня без удивления, без особой дружбы, но серьезно, как на ровню. А ведь он один среди нас был рабочий человек, то есть уже не пацан, а живущий по-настоящему. Без булды, как говорит Вава.

Садимся на скамейку. Уже темно, а расходиться не хочется. Сейчас мы как одна семья, а завтра всех словно подменят. Я уже знаю.

Из дома вышла Дуся-ткачиха.

— Сидят, как воробушки, любо-дорого поглядеть! Чегой-то притихли?

— С «шариками» сегодня играли, — опять первым говорит Егор.

— Сопатку вам расквасили?

— Ну да! — взъяряется Смирнов. — Пять — три! От них только пыль пошла. Мы их знаешь как? Ходунчик — раз: банка! Вава со смертельной левой — раз: вторая! Третья! А кто четвертую-то забил?

— Кто? Я! — сказал Егор обидчиво. — А пятую Ходунчик.

— Ух, какие вы молодцы! Пойдемте ко мне, угощу вас чаем с конфетами.

— Хе-е! Чаем! — дурно захихикал Толяна. — Нет, шипана, я домой потопал. Толяне спать пора.

— А мы еще погуляем! — сказал Смирнов.

Я быстро отошел во тьму и побежал домой. Маму встретил в воротах. Она беспокоилась. Ждала.

— Мама! Можно погулять? — зашептал я быстро и горячо. — Мы с москвичами играли, у них из «Спартака» игрок был. Мы выиграли. Я два пендаля взял.

— Погуляй! — сказала мама.

Я тотчас повернулся и перебежал улицу к ненаглядным своим пацанам.

Ах, как мы торопимся от наших матерей к друзьям, к подругам… Как редко смотрим мы в глаза нашим матерям! Нам ведь все стыдно — матери в открытую нас любят. А мы любовь свою к мамам за семью печатями держим, чтоб, не дай бог, кто не увидал!

Я прибежал на лавочку, боясь никого не застать, и не застал.

— Яваня, купаться пойдешь?! — окликнули меня из подъезда.

— Пойду!

В подъезде стояли Вава, Егор и Ходунчик.

— А куда? — спросил я, уже несколько раскаиваясь, что брякнул «пойду!», не то чтобы не подумав, но даже глазом не моргнув: прежде мне ночью купаться не приходилось.

— Закудыкал — добра не будет! — сердито сказал Егор. — На Свирель пойдем, на казенку.

Свирель не чета Дубенке, серьезная река. Плавать я умел, но чтоб ночью, в незнакомой реке?..

— Вот и я! — погремев ключом в двери, вышла из подъезда Дуся. — Кого ждем?

— Смирнова! Сама его за сестрами послала.

— Чем больше народу, тем веселей!

Дуся была выше всех нас на голову. Она надела для удобства сарафан-халатик, и теперь было видно, что ноги у нее высокие, белые. Дуся шлепнула комара.